Театральная «Тантана» собирает урожай

27 марта 2021
Культура


Главный татарстанский театральный конкурс-премия «Тантана» выходит на финишную прямую, сегодня будут названы победители во всех номинациях. Но кроме непосредственных победителей, интересен ещё и самый срез спектаклей этого года. По выбираемому театрами репертуару для постановок можно многое сказать о нашем сегодняшнем дне, о том, какие проблемы и темы волнуют сейчас людей. Театры ведь надеются на отклик зрителей, на это нацелены спектакли.

Конечно, можно идти и по пути коммерческому, и подцеплять зрителя-обывателя легкими незамысловатыми сюжетами, мелодраматическими перипетиями и комедийными скетчами или гэгами. И такие спектакли, безусловно, есть, и, наверное даже, в репертуаре каждого театра можно найти постановки такого рода. Но на самом деле, большинство театров понимают свою миссию несколько глубже, чем просто делать яркие представления для увеселения публики.

Театр – это ведь ещё и разговор с нами о нас, о том, как мы сейчас живём, что с нами случилось и происходит в последнее время. Как выразился один из экспертов премии «Тантана» (но он же работает в этом же качестве и на всероссийской премии «Золотая маска») театровед Нияз Игламов, театр – это средство коммуникации, и это единственное место, где мы вживую встречаемся. Мы, то есть разные люди: бедные и богатые, мужчины и женщины, русские и татары. «Ведь, обратите внимание, почти не осталось мест, где пересекались бы люди с разным социальным статусом: мы покупаем товары в разных магазинах, наши дети учатся в разных школах, мы и путешествуем по-разному. Театр остаётся практически единственным пространством, где мы можем встретиться и взаимодействовать».

Каким должен быть спектакль, чтобы его смотрели одновременно и с интересом подростки и люди старших поколений? Городские и сельские жители? Возможно ли это в принципе? А кто вообще сегодня ходит на спектакли и на кого рассчитывают или хотят рассчитывать театры? И знают ли они хорошо нас, эти театры, желающие говорить с нами?

Театры своими спектаклями рассказывают нам про нас же самих то. И либо они попадают в нас, либо нет. Но даже если они и не угадали – важна эта попытка театра рассказать обществу об нём самом, поставить, так сказать, свой диагноз, а дальше – можно спорить, соглашаться или нет, главное – думать. Думать о том, что же стало с Родиной и с нами. И в общем, спектакли, даже если они поставлены по классическим пьесам, всё равно стремятся как-то отразить нашу нынешнюю жизнь, угадать нас, наши тревоги и помыслы… а иногда и то в нас, о чём мы сами боимся сказать вслух.

И вот так я и смотрел спектакли «Тантаны» этого года, пытаясь понять, какая же жизнь в них отражается, каким предстаёт российское и татарстанское общество через призму поставленных в две тысячи двадцать первом году в Татарстане спектаклей.

Назад в прошлое

Главный тренд 2021 года – это ретроспективность, всматривание в прошлое. Он выражен несколькими явными линиями, представленными в репертуарах театров:

1. Множество спектаклей, основанных на воспоминаниях, мемуарах (как известных людей, например, башкирского поэта Мустая Карима, по автобиографической повести которого «Длинное долгое детство» нынче в Татарстане играют аж два спектакля, один поставлен в Казани, а другой в Нижнекамске; так и простых жителей, специально проинтервьюированных, а их монологи о прошлой жизни вошли потом в постановки (таков спектакли «Хуш, авылым» /«Прощай, деревня моя»/ камаловского театра, в похожей стилистике спектакль «Жребий» Буинского театра).

2. Спектакли, в которых воспроизводится или обсуждается, припоминается героями советская жизнь, та эпоха. В Германии для подобного тренда даже название придумали особое – «остальгия». Не постесняемся привести определение из «википедии»: Остальгия (нем. Ostalgie, от Osten) — ностальгия по временам и культуре ГДР. Иногда определяется как «воспоминание, ретроспективный взгляд на вещи и обстоятельства из повседневной жизни бывшей ГДР». В более широком смысле остальгия — это тоска по ушедшему социалистическому прошлому в странах так называемого социалистического лагеря, например югоностальгия и ностальгия по СССР. Авторство неологизма остальгия, по крайней мере его актуализацию, приписывают немецкому артисту Уве Штаймле (нем.), выступавшему с программой Ostalgie. Остальгия — культурный феномен самоидентификации.

Известный в России фильм германского производства, исследующий феномен «остальгии» - «Гуд бай, Ленин», в котором снялась наша Чулпан Хаматова, а в нынешнем театральном сезоне она, как известно, сыграла Раису Максимовну Горбачёву в спектакле Театра Наций, что тоже туда же, конечно. Я насчитал не менее 10 спектаклей нынешнего театрального сезона в Татарстане, где обсуждается, припоминается советский образ жизни. Наверно, центральным выразителем этого тренда стал для меня спектакль «Брежнев» набережночелнинского татарского драмтеатра. Напомню, в данном случае, Брежнев – это, прежде всего, город, так в период с 19 ноября 1982 по 6 января 1988 назывались Набережные Челны. Спектакль поставлен по повести современного писателя Шамиля Идиатуллина.

3. Восстановление либо создание новых версий спектаклей из классического репертуара театров, впервые ставившихся там много лет назад. А также оммажи на классические спектакли. По этому пути пошли, например, театры, ориентирующиеся на сельские регионы. И мы получили слабый спектакль Мензелинского театра «Солдатская вдова» (при том, что сам театр и его труппа довольно сильные) и симпатичный эксперимент Атнинского театра «Первая любовь». И в том, и в другом случае для постановки были выбраны пьесы, ставившиеся и бывшие знаковыми для этих театров много лет назад. Но сейчас эти пьесы 1930-1950-х годов смотрятся уже сильно устаревшими, заидеологизированными, полными коммунистического пафоса и советской морали.

Но Мензелинский театр решил всё это перенести на сцену в неизменном виде, и мы посмотрели в 2021 году фактически консерву из застойных 1970-х, где герои разговаривают зачастую шершавым языком плаката. А вот спектакль Атнинского театра, который поставил в качестве приглашённого специалиста главреж Камаловского театра, председатель СТД РТ Фарид Рафкатович Бикчантаев – отличается в выгодную сторону. Ну, во-первых, всё-таки пьеса, хотя и старая, и тоже не свободная от «советизмов», но посвящена первой любви, такому свежему, романтическому, нежному чувству, которое каждому из нас дорого. Во-вторых, яркие, немножко под стиляг костюмы, которые, конечно, совсем не соответствуют советской деревне (где разворачивается действо спектакля), но зато придают настроение радости и свободы, и это уже не просто спектакль, вытащенный из сундуков, это как будто весёлая игра с переодеваниями… брючки в клеточку, синие галстуки, красные пиджаки… девочка пишет на доске по-английски «first Love» в спектакле по советской пьесе конца 1920-х годов…

Вот этот характерный микст: когда спектакль работает одновременного и на старого, «классического» зрителя татарских спектаклей, и ищет зрителя нового, более молодого и современного. Творческие поиски в этом направлении особенно характерны для Татарского Академического театра им. Г. Камала, безусловно, главного татарского национального театра в мире. Тема судьбы татарской нации, его настоящего и будущего – самый важный предмет рефлексии для камаловского театра, но и маленькие театры и театры других городов участвуют в этом споре и разговоре. Вон, например, театр-лаборатория «Мон» только что выпустил спектакль «Чын татар» /«Настоящий татарин»/, где зрителям предлагается самим поискать ответ на вопрос, что значит «татарскость» и как ощущать себя татарином в 21 веке. Или Альметьевский театр, проведший в своих стенах лабораторию, и поставивший по её результатам спектакль «Исконные родные».

Какой он, сельский зритель?

Но для театров, работающих в т.ч. и для сельского зрителя, этот вопрос стоит и в более конкретной, практической плоскости – кто наш зритель? Кто заполнит зал? Вот есть у нас, например, Атнинский государственный театр им. Габдуллы Тукая. Прекрасна и удивительна история этого театра. Он единственный театр такого ранга в Татарстане, располагающийся в селе. В 2018 театр отметил 100-летний юбилей.

Большую часть своей истории вплоть до недавнего времени это был не государственный профессиональный, а народный театр, то есть любительский, но очень достойного уровня. На республиканский конкурс "Тантана" уже тогда подавал заявки. Ветераны жюри конкурса мне, новичку в этой ипостаси, рассказывали о том, как тогда существовал театр: отыграет 2-3 спектакля у себя и потом - начинает возить по окрестностям, всем деревням своего и соседних районов, они - настоящие подвижники, в каких только условиях не приходилось играть, в неотапливаемых плохо приспособленных клубах, иногда и без туалетов, что уж говорить об остальном! Зато зритель был у них самый благодарный! Жюри, если не успевало на премьеру, потом отправлялись в погоню за театром по деревням, как называл это Нияз Игламов, «сафари за Атнинским театром».

В первом своём отзыве про этот театр, оставленном в соцсетях я писал далее: «Зато сейчас ситуация изменилась, у театра новое комфортное здание, которое они теперь умудряются регулярно заполнять. Они теперь больше работают на то, чтобы к ним приезжали! Например, из соседних сельских районов (даже целыми организациями выкупают билеты у театра, а они здесь дешёвые: от 150 до 400 рублей, что важно для жителей деревень), которым до Казани далеко, а тут рядом прекрасный театр, очень вырос у него уровень труппы за последние годы, в ней теперь много профессионалов с театральным образованием, но и любители тоже есть».

Но на самом деле, появление нового здания не единственная причина того, что прекратили или уменьшили выезды по деревням. Многие театры, близкие к сельским районам, раньше выезжавшие по всем самым мелким деревням, теперь стараются не выезжать, просто не могут себе этого позволить, очень не выгодно. Сколько в деревне бабушка может заплатить за билет? Для них и 200 рублей дорого. Теперь вместо собственных выездов эти театры работают на то, чтобы укреплять свой стационарный театр, чтобы к ним приезжали, в том числе организованными поездками из сельских районов.

И вот театры в задумчивости, и это видно по репертуарной политике (особенно в театрах малых городов). Кто-то ещё держится за "классическую" традицию, выработанную в эпоху той "старой" публики ("бабушки в платочках" - традиционный контингент многих татарских театров, они есть до сих пор, но Нияз, например, предупреждает, что нынешние "бабушки" последние - новых не будет, нынешние женщины за сорок уже совсем не такие, и они будут совсем другими бабушками), а кто-то пытается что-то модифицировать, и двигаться по направлению к другой публике, а её ещё нужно создать, эту другую. Есть ли она вообще? А если это театр государственный, и у него есть госзадание по заполнению зала в год, тут ещё подумаешь, экспериментировать ли, и где будут границы эксперимента... И вот думаешь: а как выживать будут театры?.. а что теперь эта публика деревенская, и вот те бабушки, которые могут только по 100 рублей, останется ли театр для них? Ну вот хотя, в Атнинском же театре ценовая политика очень щадящая...

Но ведь это не только вопрос деревни и деревенской театральной публики, это вопрос нации. Долгое время, деревня оставалась центром татарской нации, сохранения устоев, народной традиции, языка. В городах по-татарски мало разговаривали... Частью, это результат национальной политики Советского Союза, с отголосками, идущими ещё со времён Российской империи: татарский народ – один из самых дисперсных, расселённых по большим территориям. До революции в Казани вообще татар было меньшинство. После, когда мы из Казанской губернии превратились в Татарскую республику, многие татары, и в т.ч. интеллигенты вернулись на историческую родину, но далее – советским правительством закрываются татарские школы и газеты за пределами Татарии, дважды меняется алфавит, в самой Казани татарских школ фактически тоже не осталось, и поэтому центром сохранения национального языка и культуры, как уже говорилось, стала деревня. В 1960-е начали активно застраиваться спальные районы Казани, из деревень многие стали перебираться в город. И поэтому даже в городских, главных театрах наших (в том числе, Камаловском, эпохи Марселя Хакимовича Салимджанова) зрители были: недавние выходцы из деревень. И репертуар был соответствующий.

Камаловский театр начал переформатирование и поиск нового зрителя ранее многих татарских театров, пожалуй, ещё лет 15 назад. Судя по траектории его репертуарной политики, он делает ставку на зрителя более молодого, современного, городского, но и не хочет потерять своего традиционного зрителя, поэтому очень часто в спектакле присутствуют такие миксты, наподобие тех, что я описал выше: например, по сюжету спектакль близок к традиционным, либо понятным любой публике форматам, а по эстетике, либо по второму смысловому дну – спектакль современный, и нацелен на продвинутого умного зрителя.

Хуш, авылым?.. или не хуш?

В сезоне 2020/2021 главный спектакль камаловского театра, поднимающий вышеописанные темы – это, конечно, «Хуш, авылым», играющийся в два дня, каждый из двух спектаклей, в свою очередь, состоит из двух частей.

Спектакль – документальный, заявляется, что он составлен из монологов стариков и последних коренных жителей умирающих татарских деревень. Монологи собирались весной 2020 года, то есть уже в период пандемии. И поэтому среди тем и слов, упоминаемых в спектакле, можно встретить и «карантин», «ковид», и даже «Путин». Упоминается и недавняя тяжело переживаемая татарской интеллигенцией ситуация с сокращением преподавания татарского языка в школах, правда, говорят в спектакле об этом обычные старики, по-своему, по-деревенски (их монологи воспроизводятся актёрами), но даже поминают в этой связи школу «СОлНЦе», получившую известность в последние годы борьбой за сохранение татарского языка в образовательных планах.

То есть спектакль получился такой публицистический. Много здесь и отсылок к советскому времени, что понятно: старики вспоминают свою молодость, и время, когда жизнь в деревне кипела. Но куски вербатимные (техника вербатим как раз и предполагает: воплощение актёрами на сцене реальных монологов людей, которые они получили методом интервью) перемежаются со с такими юмористическими скетчами, анекдотами, мезэками с участием таких же деревенских персонажей. Монологи обычно грустные, либо даже трагические, либо пронизанные чувством лёгкой ностальгии… а потом идёт какой-нибудь такой мэзэк или даже номер – типа девочка выступает на утреннике, или певец поёт в клубе на деревенском празднике. Такая лирическая пауза или место задумчивости… в этом месте я вспомнил фильм С. Лобана «Шапито-шоу», кстати говоря, тоже состоящий из двух серий, что редко для нынешнего времени. Кто смотрел, тот поймёт о чём я: там также персонажи выходили к микрофону и пели.

Центральный элемент сценографии – зрительские ряды (скреплённые вместе стулья, как их ставили раньше в клубах и залах для собраний), установленные на движущейся платформе… и вот в разные периоды спектакля эти ряды превращаются – то в школьный класс и парты, то в зал ожидания на каком-нибудь вокзале, то зальчик деревенского клуба, который – то клуб, а то, например, ЗАГС, то, наконец, превращается в кинозал… чудо-кино: кино как та, красивая, нездешняя жизнь, волшебный мир, страна грёз… то же и спектакль для детей в какие-то околовоенные годы, и вот они прошагали несколько километров по снегу в соседнюю деревню, а их в зал не пропустили: денег нет!.. и они лежат, жмутся от холода, а с чёрного ночного неба летит хлопьями снег.

Про спектакль этот много ещё можно сказать, и про замечательные примеры перевоплощения и игру актёров, и про другие элементы сценографии, и плотное взаимодействие со зрителями, которые в какой-то момент даже начали бросать реплики актёру, а тот – не тушуясь, отвечать на них, и это органично вошло в спектакль, или про то, что первый акт с объявлением на антракт завершился дискотекой, где и актёры и зрители прямо на сцене танцевали вместе… Но главное, для меня, вот в этом названии: «Хуш, авылым» - «прощай, деревня моя»… По сути, ведь это не только прощание с деревней, а прощание с той нацией, сердцевина которой была в деревне, когда даже татары, перебиравшиеся в город, не теряли своей деревенской идентичности, до сих пор у многих это так. Но это время уходит. Меняется и татарская деревня, меняется и нация, её мировоззрение, уклад… По существу, это получился глубоко национальный спектакль.

Где ты, Родина моя?

Татарский Государственный Академический театр им. Г. Камала на протяжении всей своей истории занимался этим, судьбой нации, и в этом остаётся верен своей миссии. Но и в других татарских театрах эта линия прослежена довольно сильно. В Альметьевском театре это видно даже по названиям некоторых спектаклей – уже упомянутой, выросшей из лаборатории, постановки «Исконные родные», состоящей из разных новелл, и спектакля «Где ты, Родина моя?», по воспоминаниям Гарафа Фахрутдинова, военнопленного и бывшего легионера “Идель-Урал”, Спектакль посвящён истории части «непрощенных» – артистов капеллы и культвзвода. Гараф Фахрутдинов соратник Мусы Джалиля, благодаря ему часть стихов великого поэта, написанные в немецком плену, были сохранены и увидели свет.

Сам путь на Родину бывших легионеров, не бравших оружие, но только певших и игравших в капелле, при этом пытавшихся организовать подполье в немецком плену – был долог и непрост, сначала, им пришлось объехать полмира, прежде, чем их возвращению в СССР дали зелёный свет, здесь же – они получили срока, многие прошли ГУЛАГ. Несколько раз Гарафа поражали в правах, лишали наград, в последний раз уже в конце 1970-х, а окончательно оправдаться он сумел лишь в 1989 году, и вопрос, звучащий рефреном в спектакле «Где же ты, Родина моя?» - действительно, пронизал всю жизнь автора воспоминаний, попавшего в плен, когда ему было лишь немногим больше 20 лет. Есть в этом спектакле и огрехи, так же, как и в «Исконных родных», порой нарушается темпоритм. Но выбор темы – весьма симптоматичен: татарин, который не может себя почувствовать родным, своим на своей родине.

Этот спектакль поддерживает и ещё один важный тренд этого сезона: неудобная правда о войне. В современных спектаклях на военную тематику очень часто предметом рассмотрения делаются такие аспекты, которые в прежние времена замалчивались. Как в этом случае – центральный и положительный герой: военнопленный, надевавший форму вермахта. В Набережночелнинском кукольном – спектакль, где главный герой уже пленный немец, оказавшийся в советской деревне. Немец тут – хороший человек, помогает деревенским сделать водяной насос, постепенно и отношение к нему у местных меняется в лучшую сторону, выясняется ещё, что в армии он не стрелял, а был доктором. Похожая история случилась и в реальной жизни, её знают в здешних местах, в Елабуге на кладбище военнопленных похоронен немецкий доктор и священник Курт Ройбер, попавший в плен в Сталинграде. Знаменитым сделался его рисунок – Девы Марии, известный теперь под именем «Сталинградской мадонны», он был освящен как икона представителями трёх церквей (православной, католической и протестантской) уже в наше время. Кукольный спектакль челнинского театра сообщает детям, что не все немцы были звери и нелюди в той кровавой войне.


Казанский же кукольный театр «Экият» для своего военного спектакля выбрал тему тоже до недавнего времени неудобную: их спектакль посвящён "обрубкам войны", вот этим инвалидам, оставшимся без ног, а некоторые - и без рук, которых стали так цинично называть «самовары». Инвалидных кресел в 1940-1950-е никто не знал, и они передвигались на самодельных стульчиках-деревяшках с колёсами из старых подшипников. И общество не хотело их видеть, и как-то в Москве их сослали за 100-ый километр, чтобы они не мозолили своей инвалидностью глаз добропорядочным гражданам.

Во что играют куклы?

Кукольный театр «Экият» с приходом нового художественного руководителя сильно вырос и в репертуарном отношении является сейчас очень интересным не только для детей, но и для взрослого зрителя. Мы видим, что спектакли театра «Экият» поддерживают те же тренды, которые мы отмечали и в классических драматических театрах.

В качестве спектакля, где осмысляется социалистическое прошлое и наша история, можно назвать неожиданного в наше время «Мальчиша Кибальчиша» (поставленного студентами-выпускниками, кукольниками из Санкт-Петербурга), акцент в нём сделан на трагедии российского народа, разделённого после революции на красных и белых… красавицу мать-землю русскую, кормилицу народную они дербанят на части… В паре с «Мальчишом» идёт трогательный экзистенциальный спектакль по детской сказке Вл. Маяковского «Про моря и про Маяк». Пожалуй, и эти, формально детские спектакли, больший отклик найдут у взрослых. Они про маленького человека перед огромным, надвигающимся миром, зачастую злым и враждебным, как океан в шторм или бушующая стихия революция.

Спектаклем, воспроизводящим классические образцы, стал в казанском кукольном «Альмандар из деревни «Альдермыш». После просмотра этого спектакля подумалось: а ведь кукольный театр единственный, кто может помочь нам продлить пусть и несколько в ином качестве – жизнь того легендарного спектакля, спектакля-гимна татарского народа, поставленного прославленным режиссёром Марселем Салимжановым в театре им. Г.Камала в 1976 году. Кукла, имеющая черты сходства с Шаукатом-абый в роли балагуристого старика, прожившего трудную жизнь, но оказавшегося не по зубам смерти… кукла – это тот актёр, тот единственный, кого наше народное сознание принимает на месте Биктимирова в роли Альмандара. И ещё - кукольный спектакль может жить долго, и если зритель его примет, то здесь... ну вот, такой грустный каламбур для спектакля о человеке, победившем смерть: куклы-то бессмертны! Подумал так, а потом уже обнаружил, что в репертуаре Нижнекамского театра есть свой «Альмандар», ну и, наверно, правильно это, единственность трактовки вредна любой пьесе.


Есть в кукольном театре и традиционные детские спектакли, добротно сделанные, например, «Маугли», или прекрасный бэби-спектакль про пингвинёнка Пина, вообще, сейчас по всему Татарстану наблюдается бум «бэбиков», отличные бэби-спектакли имеют сейчас в своём репертуаре многие взрослые драматические театры.

Но всё же главное впечатление мое от кукольного в этом сезоне – это спектакль, расчитанный на взрослого зрителя: «Shurale: новая фантазия под музыку из балета» — совместный проект Татарского Государственного театра кукол «Экият» и камерного оркестра La Primavera. Тоже своего рода оммаж – на балет Ф. Яруллина, но не только. Спектакль как бы двухчастный. И первая – такая минималистичная, действо происходит в некой комнате, где встречаются Шурале и героиня… типичный архетип, красавица и чудовище, кинг-конг и девушка… только Шурале (в этой роли задействован артист театра Камала, народный артист Татарстана Ильдус Габдрахманов) такой изящный, декадантский, модерный, будто сошедший из гравюр Бёрдсли… сама стилистика этой части спектакля отсылает к эпохе модерн, началу ХХ века, балетам, продюсировавшимся Дягилевым для «Русских сезонов» в Париже (например, «Послеполуденный отдых Фавна» В. Нижинского).

Во второй же части – мы неожиданно перемещаемся из квартиры в мир Шурале – мир непроходимых лесов и болот, куда он ведёт свою возлюбленную. Неожиданно в этой части спектакль делается национальным, Шурале, как эдакий дух татарского народа, смотрит из болота на нашу татарскую жизнь (вместе с девушкой они смотрят!), наблюдают за нами. В какой-то момент по репликам людей, доносящимся до Шурале, мы узнаём другой знаменитый татарский культурный текст – комедию «Беренче театр» («Первое представление») Галиаскара Камала, которую мы помним по одноимённому старому чёрно-белому фильму с запоминающейся Фирдаус Ахтямовой в роли странноватой девушки Биби. В общем, театр «Экият» с приходом Ильгиза Зайниева активно работает с татарскими культурными кодами, пытаясь выяснить их место в сознании татар 21 века. Что такое для современного татарина Шурале? Актуален ли по-прежнему герой Альмандар?

Ставим классику! А зачем?..

В чём-то похожую по смыслу задачу приходится традиционно решать молодёжным театрам, когда они берутся за постановки классических произведений из школьной программы. Как сделать текст, возможно, набивший оскомину во время учёбы и зубрёжки, действительно близким современным подросткам, насколько при этом следует держаться авторского замысла или можно предлагать свою трактовку?.. Тут-то и уместно вспомнить, что театр – это ещё и средство коммуникации, на чём акцентировал Нияз Игламов, тоже, кажется, кого-то цитируя.

В отличие от спектаклей оммажей или посвящений, где стараются как бы сблизить новую постановку с прежней, напомнить, например, о том самом герое Альмандаре, - в постановках классики режиссёры зачастую, наоборот, пытаются предложить новую, неожиданную трактовку. Удачным видится решение образа Недоросля в спектакле Казанского ТЮЗа.

По классике в последнее время ТЮЗ работает довольно плотно, видели мы и «Нос» Гоголя, и пушкинские «Выстрел» и «Капитанскую дочку», и во всех этих нынешних спектаклях – вставлялись элементы довольно эксцентричные, гротескные, заигрывающие с современностью так, что иным чопорным учительницам старой школы могло бы показаться "ну это уже слишком!", но все названные, и к ним - и сегодняшний спектакль «Nедоросль» - счастливо удерживались, по-моему, на той грани, чтобы не перейти в китч, и не превратить историю, рассказанную в произведении - в сборник пошлых анекдотов. То есть, для детей ХХ века это было бы слишком, а для XXI, думаю, этот ход в целом верный. Резкие смены картинок, яркие цвета, громкая музыка, клоунские шутки-гэги, невообразимые костюмы и пр. – по-моему, не только не помешают, но могут помочь ребёнку "расслышать" историю из классической пьесы, даже не XIX, а целого XVIII века, которую - если делать для нынешних школьников, то совершенно невозможно уже в таком классическом виде.

Недоросль в спектакле, неожиданно, практически положительный герой, обычный подросток, которого слишком затюкали своим вниманием родители. Скажете, это далеко от авторского замысла… но авторский замысел вообще не всегда является священной коровой. Напомню, что для Сервантеса его Дон Кихот, во многом, отрицательный персонаж, заслуживший осуждения и насмешек. Или, что, например, делать с пафосом пьесы Шекспира «Укрощение строптивой» (нынче она поставлена Альметьевским театром), в нынешнее время активного движения за женское равноправие и фем-повестки ставить спектакль по поводу того, как женщину унижением, методами домашнего насилия приводят к покорности мужу очень сложно, если строго следовать авторскому замыслу. И хотя спектакль вышел смешным, и хороша в нём была работа со зрительским залом, как раз подростки реагировали очень живо, но вопрос с главным образом и темой спектакля не был решен до конца, в отличие от того же недоросля в казанском ТЮЗе, где спектакль уже и начинается с того, что просто объявляется: «Недоросль – значит, подросток», таким образом, убирается вся негативная коннотация.

Отношение с авторским замыслом вообще вещь не простая, выше мы уже приводили примеры заидеологизированных старых советских пьес, которые по тем или иным причинам снова ставятся некоторыми современными татарстанскими театрами, и там вот тоже им приходится решать для себя: следовать ли воле автора, или играть со смыслами, иногда и спорить с автором. Пытаясь, с одной стороны, не испортить классику, а с другой – найти ей место в современности, чтобы она вызывала зрительский отклик. Театры с коммерческой основой часто идут по-простому пути, снабжая классический текст и сюжет комедийными гэгами и вставками (такой нам показалась, например, постановка «Гамлета» в «театре на Булаке», гораздо интереснее получаются спектакли. Где есть новая глубинная трактовка привычных образов или придуман и выдержан красивый стиль (например, это так в спектакле Качаловскго театра «Бал воров»).

Если в русском Казанском ТЮЗе выстрелил «Nедоросль», то в репертуаре ТЮЗа татарского (имени Габдуллы Кариева) появился другой герой-подросток из классического произведения – Мио, из волшебной сказочной повести Астрид Линдгрен «Мио, мой Мио». По поводу этой постановки разразилась у меня дискуссия с моим товарищем, бывшем в этом году экспертом детского всероссийского театрального фестиваля «Арлекин» Андреем Абросимовым. Я постановку не принял, а он – напротив, пояснив, что в отличие от «Nедоросля», спектакль «Мио, мой Мио» рассчитан не на подростков, а на детей 7-8 лет, ещё верящих в чудо, хотя сам главный герой в нём – мальчик Мио – и старшего школьного возраста. В общем, эти рассуждения показались мне убедительными, и я тоже пересмотрел свой взгляд на спектакль.

Театр, создающий миры…

Зато безоговорочной удачей Кариевского театра стал для меня спектакль «Длинное долгое детство», по воспоминаниям Башкирского народного поэта Мустая Карима. Нынче я видел две постановки по этой автобиографической повести, вторая – Нижнекамского театра, ещё раньше – кукольный спектакль по этому же произведению привозил Башкирский театр, и вот из всех трёх, наиболее удачная версия у нашего казанского татарского ТЮЗа.

Притчевый, живой, и одновременно разговаривающий с космосом спектакль. Но это сам Мустай Карим такой, его мир! Маленькая национальная деревенька, простые люди в ней, и дети, и они живут, конечно, среди реалий советского жестокого времени, где уже сейчас - голод, а потом - будет война... Но как будто главное происходит у них вовсе не здесь, а в каком-то надмирии.

Самые хорошие поэты и писатели – это те, которые умеют создавать миры, чтобы самый воздух, его скорость, дыхание, способ говорения людей в произведении, движение звёзд образовывали как бы особый космос, будто мы находимся внутри прекрасного новогоднего стеклянного шара, где бумажные крошки изображают снег… Мустай Карим – единственный в своём роде, но он не одинок среди голосов, устремлённых в Космос. Вселенная слышит и итальянцев, и ненцев, и русских, слышит она и башкир! Слышит и разговаривает с ними чрез своих "проводников" детей и вот - поэтов! И одна из мыслей спектакля – именно о том, что космосу слышны разные голоса, и хотя мы сейчас здесь узнаём про башкир и их деревню и людей, но в мире - существуют и другие - и это подспудно передано через музыку, когда вдруг в спектакле на башкирскую национальную тему - звучит и Бах, и Моцарт, и Пьяццолла, и костюмы актёров не слишком национальные, а такие нейтральные скорее, хотя все женщины с покрытой головой, но зато на ногах – кеды то ли кроссовки у всех.

Конечно, сценография спектакля – замечательно найденная главным художником этой прекрасной театральной работы «кариевцев» Альбертом Нестеровым (как и режиссёр-постановщик Ильсур Юлаевич Казакбаев, Альберт Валерьевич представляет Башкортостан, да и было бы странно видеть спектакль о Мустае Кариме без башкир!)… Сценография здесь не только один из персонажей, но, пожалуй, она-то и есть - главный герой спектакля «Долгое-долгое детство» по повести башкирского народного классика.


Её основа – напечатанные в величину человеческого роста чёрно-белые фотографии людей, настоящих башкир 1920-1930-х годов. Нестерову пришлось походить в архивы, чтобы выбрать нужные типажи. Только несколько лиц конкретны: отец Мустая, и две его жены – «Олы инэй» (старшая мама) и «Кече» («младшая», собственно, выносившая Мустая в своей утробе. Интересен фотопортрет самого Мустая. Это единственный фотоколлаж: на фотографию туловища мальчика лет 12-ти, в бедных штанишках и грязными босыми ногами наклеен узнаваемый портрет Мустая Карима в старости… Олы инэй говорила ему: «Ты никогда не повзрослеешь», вот он и не повзрослел! Взглядом Мустай Карим устремлён в космос, в выси, смотрит во вселенную испытующим взглядом башкирский мальчик-старик…

Ещё два спектакля необходимо назвать в этом обзоре – «Жребий» Буинского театра и «Танцы во время праздника урожая» Бугульминского. Последний – по пьесе современного ирландского драматурга, недавно скончавшегося Брайана Фрила. Здесь вот уж вовсе нет особых признаков национального, но есть драма экзистенциальная – людей, застрявших на всю жизнь в деревне или таком маленьком городке, эдаких чеховских «трёх сестёр» (но здесь – четыре сестры, а ещё их тётушка и дядюшка)… драма людей, боящихся и не разрешающих себе быть счастливыми. И здесь деревня – это не волшебный мир счастливого детства, как у Мустая Карима, это такой чулан, в который они все заперты, и здесь бы «хуш, авылым!» звучало бы как радостный крик вырвавшегося не свободу живого трепетного сердца. Интересный и хорошо поставленный спектакль, надрывный, а по сценографии – минималистичный и стильный, с центральным элементом – массивными креслами, отдалённо напоминающими кресла в кабинете у стоматолога. В таком кресле – утопаешь, и с него просто так не встанешь… а вся комната – это такая квадратная платформа (на сантиметров 20 выше основного пола сцены). Кроме Чехова вспоминаются ещё здесь пьесы другого современного ирландского драматурга и режиссёра – Мартина Макдонаха, особенно, «Калека с острова Инешмаан», несколько лет назад в российских театрах наблюдался целый бум постановок этой пьесы.

Спектакль «Жребий» Буинского театра тоже можно назвать экзистенциальный драмой, описывая его сейчас, после других, легко увидеть в нём многие из тех мотивов, которые мы уже замечали в нынешнем сезоне у других театров: главные героини – татарские бабушки (эбиляр), оставшиеся на всю ночь молитв перед телом скончавшейся своей подруги накануне её похорон… и вот они вспоминают свою прошлую жизнь, и снова это такие монологи, обращённые вспять, они вспоминают свои трудные годы в преддверии войны и во время самой войны, и после, и жизнь в Советском Союзе, в деревне… и тоже, не разрешавшие себе счастья, но здесь всё же их грела приверженность социалистической идеологии, советской морали: жили, потому что так надо было жить, партия сказала!. Ещё, конечно, важна в этом спектакле тема смерти. Переживание смерти и человека перед лицом смерти, когда смерть уже становится не страшна – тема не единственного спектакля, можно, конечно, припомнить тут и «Эльмандаров», ну и особенно – спектакль «Сагынырсыз мы?», театра им. Г. Камала, который в русском переводе шёл у них под названием «Нат закате», про вот-вот умерших людей, оказавшихся в каком-то промежуточном месте, и сейчас окидывающих взглядом свою только что прошедшую жизнь (и тут тоже в одном эпизоде не обошлось без припоминания Советского Союза… вспоминается известная серия интернет-мультика про девушку Масяню, там едут двое в плацкартном вагоне и по переменке говорят: «А я в советские времена ооо…».

* * *

Итак, в этом году среди спектаклей Татарстана мы видим много спектаклей, посвящённых деревенской жизни (гораздо больше, чем городских, например, городскую тему принципиально ведёт у нас, пожалуй, только театр-лаборатория «Мон», для которого одна из главных тем это: татарское+городское, хотя в одноимённом спектакле («Мон») есть и персонаж – девушка, переехавшая из деревни в город, и не могущая пока себя здесь найти). Причём, очень часто пафосом таких спектаклей является переживание прощание с деревней, рефлексия на тему ухода из деревни, который часто понимается и как национальное событие, веха в жизни народа. Вообще поиск само- и национальной идентичности, некоторая экзистенциальная растерянность перед большим миром и попытка разобраться в себе, своём прошлом, особенно, советском прошлом становятся одной из явных, выраженных тенденций.

Против ожидания, мало было современных тем, скажем, ковида и пандемии, современной политики, борьбы за равноправие женщин или разных меньшинств… как будто театр в этом году подустал от современности, и не очень хочет даже смотреть в ту сторону, а хочет скорее найти себя, какую-то новую почву под ногами. Возможно ещё, именно год пандемии повлиял тут на настроения, как бы то ни было, театр – это зеркало общества, и всматриваясь в него – мы лучше узнаём себя, поэтому и важно делать это! Всматриваться!..

Уже очень скоро мы узнаем победителей «Тантаны» сезона 2020/2021 года, но это уже другая история.


Айрат Бик-Булатов.

Комментарии