​Сказочные миры Геннадия Архиреева

06 ноября 2020
Культура


В Галерее современного искусства ГМИИ РТ открылась выставка художника Геннадия Архиреева. Обозреватель «Казанского репортера» попытался понять, в чём магия его картин.

Задолго до назначенного часа в зале на втором этаже Галереи современного искусства ГМИИ РТ начали собираться поклонники легендарного казанского художника. Все как один в медицинских масках. Нарастающая тревожность, связанная с ростом агрессивной активности злого вируса, давала себя знать. Повязки с лиц сдвигаются лишь на короткое время, пока щёлкает затвор фотоаппарата.

На старом диване, покрытом потёртым ковром, сидит вдова Геннадия Архиреева – искусствовед и писатель Светлана Колина. Вокруг неё толпой вьются журналисты, пытающиеся заполучить что-нибудь интересненькое, ранее не известное. Но Светлана Закировна – женщина открытая, она уже все были и небылицы в подробностях рассказала в своих многочисленных историях, вошедших теперь в книгу «Как же я тебя люблю».

– Ну спрашивайте же о чём-нибудь, – с улыбкой бросает она представителям «четвёртой власти», как ещё совсем недавно именовали журналистику.

– А сколько стоят все эти картины? – осмелев, подаёт голос один из них.

– Не знаю, – отмахивается Колина. – Они ж здесь не на продажу выставлены.

Семь десятков живописных работ или даже чуть более – портреты, пейзажи, натюрморты – съехались сюда из коллекций ГМИИ РТ, музея-заповедника «Остров-град Свияжск» и четырёх частных коллекций, чтобы обрести немножко странноватое название: «Несуровый стиль Геннадия Архиреева».

– Гена любил художников «сурового» стиля, и искусствоведы, когда описывают его работы, хотят отнести его тоже к нему, а он не такой, он совсем даже несуровый, – поясняет любопытствующим организатор выставки, руководитель АНО «Культурная платформа “Действие”» и Казанского клуба коллекционеров Евгений Жудров.

Суровости Архирееву хватало в жизни. Родился в 1949 году в Свияжской тюрьме, где по статье о контрреволюционной деятельности отбывала наказание его мама, забеременевшая там при невыясненных обстоятельствах невесть от кого, до пяти лет рос в детском доме для детей арестованных. После реабилитации мама отвезла его в Казань, к своим родителям, а сама свалилась с туберкулёзом. Ещё через пару лет Гена вновь попадает в интернат: дед умер, а бабушке выше колен ампутировали обе ноги…

В интернате к мальчишке прикипел сердцем водитель грузовика. Жалел его. Разрешал посидеть за рулём своей полуторки. Той самой, что потом пройдёт через очень многие работы Архиреева. А чернота его холстов – не отсыл ли к угольным кучам дербышенского железнодорожного узла, где шнырял четырнадцатилетний Гена? Вообще, как мне кажется, каждая из его картин – своеобразная иллюстрация памяти художника. Его безлюдные пейзажи, женские фигуры со стёртыми лицами и детально выписанные – так и хочется назвать их «портреты» – чёрный телефон на белой стене, ботинки, утюги, самовар, часы, велосипед… Как тревожны и одиноки герои его картин. И в то же время, как человечны эти самые неодушевлённые предметы...

Один Бог знает, как мальчишке запало в душу желание стать художником, как он оказался в изостудии клуба имени Урицкого и завоевал своими первыми рисунками доверие своих учителей Николая Индюхова и Ильдара Зарипова, как впоследствии, без специального образования, без дипломов и аттестатов стал одной из самых заметных фигур татарстанского андеграунда.

А Светлана Колина ведь в буквальном смысле слова подобрала его на улице, на своих руках втащила к себе в дом, вернула к жизни. С этого эпизода она начинает своё повествование в «Портретах на фоне реального времени».

«Ночь. Улица. Метель… И тёмное пятно полузанесённого снегом человека. Без сознания, но, кажется, живой. Изо всех сил втаскиваю его в свой подъезд… Хорошо, когда дома есть телефон. Скорая приехала быстро. Фельдшер сообщил, что увезёт “найдёныша” в пятнадцатую горбольницу».

Тогда она ещё не знала ни имени спасённого, ни своей дальнейшей судьбы. Только через два месяца случайно в гостях у подруги познакомится она с человеком, признавшимся, что «нынешней зимой чуть не окочурился насмерть ночью на улице, но какая-то добрая женщина вызвала скорую помощь». С того дня Геннадий войдёт в её жизнь навсегда.

– С этой «Дурёхой» была очень смешная история, – Светлана Закировна подходит к одной из картин, висящих на стене. – Сначала он меня побрил наголо. Ну не было в его жизни черепов, а хотелось писать портреты. Для этого надо же точное анатомическое соотношение знать. И чтоб волосы ему не мешали, он меня и побрил. А потом говорит: «Давай-ка сядь, попозируй». Ну я села и попозировала. Через час он спрашивает: «Как картину-то назовём?» Я отвечаю: «Дурёха». Он обиделся: «Почему?» «Так у неё обе ноги левые». Он не растерялся: «Сейчас галошку на правую ногу пририсую, чёрную бутылку в поддержку и чёрную шапочку». Так вот и получалась пьяная дурёха в одной галоше.

На перламутровом фоне стены, отливающей то синим, то серым, то зеленоватым оттенком, крепко уцепившись двумя руками за стул сидит обнажённая женщина, чьё рыхлое розовато-синюшное тело не вызывает у зрителя никаких эротических эмоций. К тому же у неё вместо лица – что-то смазанное, плоское и невыразительное. Говорят, когда художник тщательно прорисовывает черты лица, он наполняет картину собственной душой, открывая постороннему взгляду своё самое сокровенное. Что же здесь-то Архиреев, всегда внимательный к деталям, не расстарался? Побоялся открыться? А может просто не умел ещё рисовать лица? Но вот же ещё два портрета, датированные тем же 1992 годом, – «Мадам ночь. Портрет скрипачки» и «Светлана», на которых тщательно прописано одинаково тревожно-напряжённое выражение лиц. Глаза этих двух женщин словно засасывают, затягивают, поглощают без остатка того, кто рискнёт взглянуть в них.

– Гена по натуре был человек совершенно свободный и не зависимый ни от кого, даже от меня. Он писал только то, что его цепляло. Но всё-таки я как-то умудрялась на него влиять. Бывало, что он по несколько месяцев ничего не писал, тогда я ему говорила: «Ты художник или кто? Если деньги не зарабатываешь, то хотя бы картины пиши», – Колина вновь искоса бросает взгляд на полотно. – Картину «Дурёха» купил изомузей. А Гене она очень нравилась, не знаю почему. Что тут может нравится? Я как-то раз сказала ему: «Самоучка». А Ильдар Зарипов, при этом присутствовавший, возразил: «Нет, самородок». Ну самородок, так самородок. Мне не жалко…

– С ним трудно было жить? – не удержался я от вопроса.

– Нет. Мне с ним было очень легко. Я относилась к нему как к ребёнку. Ну зихерит иногда, ничего – перебесится. Как-то летом – звонок в дверь. А с нашего второго этажа было видно, кто стоит на крыльце. Гена высовывается голый по пояс в окно: «Что надо?» – «Это из нью-йоркской галереи, мы хотим купить Ваши работы» – «Идите нафиг, здесь ничего не продаётся». А мы без денег сидим. Вот так…

И повернувшись к журналистам, стоявшим за её спиной, она резко произносит:

– Я вообще не причастна к пропаганде, так скажем, творчества Архиреева. Оно само очень хорошо всегда заявляло о себе. Была прижизненная замечательная, громкая такая, популярная очень выставка в изомузее в 1994 году. Потом в 2006 году в казанском Эрмитажном центре, где собрались директора мировых музеев – флорентийской Галереи Уфицци, Британского Музея, нью-йоркского «Метрополитена». Но Гена ставил условие – не продавать, не дарить. И иностранцы все обзавидовались…

Разглядываю те самые работы на керамических плитках, что вызвали зависть у иноземных знаменитостей. Глубокий синий фон, луна жёлтым пятном почти в центре рисунка, в правом нижнем углу маленький двухэтажный каменный дом и винно-красного цвета трамвай, неотвратимо надвигающийся на зрителя. В дуге трамвая – то ли звезда, то электрическая искра. Яркая, белая, крылатая… «Прямо Ван Гог», – слышу голос где-то за своей спиной. А вот разноцветные домики не выше трёх этажей, сгрудившиеся над серым горбатым мостиком. Бледно-васильковое небо над ними заполнено облаками, так похожими на белых сказочных птиц. И лиственно-зелёные склоны под мостом, на фоне которых так волшебно выделяется плетение оградки. Чуть поодаль – небольшая чёрная плитка, в левом верхнем углу её – белёсое пятнышко луны, проглядывающей сквозь волнистые туманы. А в центре – огромный букет мерцающих пурпурно-синих искорок сирени. И одинокая свеча на белом прямоугольнике стола. «Сирень в ночи» – начертано на этикетке. Чарующая цвето-тоновая насыщенность его работ заставляет стандартно мыслящих искать аналоги у предшественников. С кем только не сравнивают Архиреева: то он казанский Врубель, то Ван Гог, то вспоминают работы Фалька, то Юона… А он то и вовсе ни на кого непохож, а то действительно приближается в мастерстве своём к классикам мировой живописи.

Говорят, что керамические миниатюры давались художнику с большим трудом: необходимо было за двадцать минут по горячему кафелю полностью завершить рисунок. От точной, быстрой и чрезвычайно тонкой работы мастер терял зрение. Зато сегодня многие из его шедевров оказались в частных коллекциях – «О чём мечтает трамвай», тот самый, «вангоговский», купил директор Государственного Эрмитажа Михаил Пиотровский, «Душу и бездну» увезла в Германию София Губайдуллина, «Булак» оказался в коллекции у Тамары Гвердцители, Юрий Шевчук стал владельцем «Старого казанского дома»…

Романтический настрой души Геннадия Архиреева не отпускает всякого, кто хоть единожды увидел его работы. Словно добрый сказочник, он населял свои миры предметами, имеющими огромную душу и пылающие чувства. И аскетизм его композиций – ни что иное, как попытка рассказать через предмет историю целого мира. Может потому, так не хочется уходить с его выставки.

На старом диване, покрытом потёртым ковром, практически никогда не бывает пусто. Эта инсталляция хоть как-то пытается воссоздать атмосферу мастерской Геннадия Архиреева. И, кажется, стоит присесть на этот старый диван, принадлежавший художнику, ты услышишь неспешные беседы, которые ведут на картинах старые утюги со швейной машинкой, печка-буржуйка с высокими напольными часами, низенькие кривые домишки с кустами сирени, и узнаешь, куда же на самом деле ведут эти аллеи с вековыми деревьями и улочки, по которым, звеня и подпрыгивая, несутся трамваи…


Зиновий Бельцев.

Комментарии