​Тюзовский рецепт крушения империй

26 октября 2020
Культура

В Казанском ТЮЗе – последняя премьера уходящего месяца. Обозреватель «Казанского репортера» попытался понять философский смысл набоковского «Приглашения на кАЗнь».

Если быть точным, то этот спектакль – отнюдь не произведение Владимира Владимировича. Он лишь основан на романе, который сам Набоков считал своей единственной поэмой в прозе, над которым он работал с чудным восторгом и неутихающим вдохнове­нием и который он написал очень быстро летом 1934 года.

Традиционно «Приглашение на казнь» литературоведы относят к антиутопиям. Но если антиутопии, как правило, рисуют далёкое будущее, то у Набокова это будущее весьма условно: отнеся действие через сотни лет после двадцатого века, он по всему тексту раскидывает приметы прошлого – карбурином, запах которого всплывает в памяти главного героя, в самом начале двадцатого века называли скипидар, а «хухрик», который пожирает жадный хохлатый старик в красных шёлковых панталонах, проник в его роман из повести Куприна «Юнкера» 1932 года, на которую Набоков писал рецензию, и служит там прозвищем одного из персонажей (уж не им ли лакомятся в павильоне на Малых Прудах под музыку духового оркестра?). Да и капитан Сонный, которого поместили в мавзолей, герой-основатель государства будущего, – явная аллюзия на вождя мирового пролетариата, покоящегося на Красной площади.

Владимира Набокова, в отличие от Евгения Замятина, например, или Джорджа Оруэлла, не интересует ни как устроена государственная система, ни как функционирует общество. Впрочем, из текста ясно, что это не какая-то жестокая диктатура, пытающая своих жертв, а очень благодушное общество: в застенке главного героя не то, что не пытают, не морят голодом и не мучают, а наоборот, угощают какими-то директорскими харчами, разрешают свидание с женой и вообще обращаются с ним как с непослушным ребёнком.

Тюзовцы тоже не заморачиваются насчёт социально-политических характеристик общества. Однако их система взаимоотношений государства и Цинцинната (таково имя главного героя) построена на сложнейшей психологической игре, а потому зрителю остаётся не вполне понятным – за стенами царствует чья-то диктатура или же благодушествует всеобщее заблуждение. Похоже, что для Ильнура Гарифуллина, выступившего здесь и в качестве режиссёра, и в качестве хореографа, этот вопрос остаётся без ответа. Ему, вполне вероятно, всё равно, что осталось за стенами изоляционного куба, в который он помещает действие своего спектакля. Главная мысль, которую он стремится донести до зрителя (возрастная классификация обозначена в программе «16+»), – разрушить любую изоляцию возможно только через сохранение в себе целостной и свободной личности. Нравственные, этические, духовные ценности оживляют картину мира для человека, делают её внутренним содержанием личности и вселяют в него бесстрашие. А политический строй здесь совсем ни при чём.

– В названии спектакля мы читаем слово «казнь», которое является поверхностным, – уточняет режиссёр спектакля. – И читаем в нём заключённое второе слово «аз», что означает «я». Получается приглашение к самому себе. Цинциннат приглашается к самому себе. Он проходит испытания общественного строя, который в течение двадцати дней его разрушал. Но разве сама жизнь – не изоляция, разве это не своеобразная клетка?

Цинциннат в исполнении Валерия Антонова единственный живой персонаж. Он мыслит, он выстраивает сложнейшие системы символов и знаков внутри себя, и внутренние монологи его словно создают мир в мире: он не прозрачен, он покрыт внутри своеобразной амальгамой, которая позволяет ему отзеркаливать происходящее. Может быть, потому-то этот куб на сцене и имеет зеркальные грани, которые в какой-то момент становятся прозрачными, а в какой-то – преградой для проникновения в его внутренний мир?

– Мне не важно было, на самом деле, какой будет материал, сколько там будет персонажей, – откровенно признаётся Ильнур Раилевич, – у нас уже есть сплочённая команда, которая готова сыграть всё. Любой роман, любую пьесу, любой материал ты можешь как угодно разобрать, собрать, один артист может сыграть сразу несколько персонажей. Здесь нам просто повезло – роман Набокова это изначально предполагал. Несостыковка в возрасте и поле персонажа – для театра не преграда. Валерию было тяжеловато играть Цинцинната, для него это была роль на преодоление.

Выпускник Казанского театрального училища, курс Вадима Валентиновича Кешнера, Валерий Антонов уже показал себя в нынешнем сезоне премьер как острохарактерный актёр, ярко и убедительно сыграв Митрофана в «Nедоросле» и Юрана в «Зимней сказке для взрослых». Здесь роль Цинцинната потребовала от него иного амплуа – философствующий герой, уверенный в себе, в своих силах, в грядущей победе. И актёр блестяще справляется с непривычной для него задачей.

Он единственный не боится смерти. Точнее, умеет преодолеть этот страх.

Гузель Валишина, которой досталась роль Пьера – палача, который со смертью на «ты», рисует своего персонажа как властителя судеб. Все остальные участники смертельной игры боятся смерти до такой степени, что не способны даже на насилие. Потому Пьер, от которого дурно пахнет (ещё один многосмысловой код, оставленный Набоковым), и управляет, по сути, обществом как укротитель в цирке грозными зверями. Актриса искренне старается создать образ затейника, балансирующего на грани правды и правдоподобия, каковым предстаёт Пьер в романе Набокова. Этакий симбиоз гоголевского Чичикова и Свидригайлова с Порфирием Петровичем Фёдора Достоевского. Однако перекроенная тюзовцами история не даёт ей возможности реализовать этот замысел до конца.

– Мы эмпирическим путём искали форму спектакля, – поясняет Гарифуллин. – Брали главу романа и так её рубили, и так её рубили, и так кромсали, смотрели, что из этого получается и по форме произношения, и по форме текста. И в итоге выбрали такую форму, при которой зрителю, который не окунулся в роман, не сталкивался с ним хотя бы в сокращённом изложении, будет сложно, тяжело ухватить нить мысли. Надо знать оригинал, чтоб понять текст, который был изменён в плане строения: мы брали куски в произвольном порядке и из них выстраивали наш спектакль.

Смелый поступок творцов «Приглашения на кАЗнь» был бы уместен, на мой взгляд, в любом другом театре, но не в ТЮЗе. Роман Набокова не входит ни в школьную программу, ни в число культовых для молодёжи книг, а потому пришедшие в зрительный зал подростки вовсе не обязаны заранее знать сюжет этого произведения. Тем более, что антиутопия здесь по воле сценаристов превратилась в абсурд.


Наблюдая за сменяющими друг друга сценами сложно разделить происходящее в реалии от фантазийных домыслов, рождающихся в головах персонажей. Так, скажем, сцена, где появляется семья Марфиньки – плод воображения, воспоминание или реальный визит в тюремную камеру? У Набокова – реальный визит. Так же как и визиты самой Марфиньки, добрейшей жены Цинцинната, изменившей ему только потому, что «это такая маленькая вещь, а мужику такое облегчение».

Марфинька в исполнении Эльвины Сафиной – кукольная. Такая же, как и те куклы, которые делал когда-то Цинциннат – похожий на крысу Гоголь, толстоносенький Толстой старичок, Добролюбов в очках без стёкол. Удивительно точно, филигранно создаёт актриса прозрачность своей героини – пустая, бездушная, стеклянная, она не живёт, а бытует в пространстве таких же до ужаса безликих людей: тюремщик то и дело превращается в директора тюрьмы, и наоборот; адвокат и прокурор по закону должны быть единоутробными братьями, если же не удаётся подобрать – их гримируют, чтобы были похожи…

Камиль Гатауллин мастерски меняет личины прямо на сцене, оказываясь то слащаво улыбающемся директором тюрьмы Родригом Ивановичем, то вежливым тюремщиком Родионом. Но за каждым таким перевоплощением чувствуется психологический эксперимент, проводящийся над узником. Его герои боятся самого существования смерти, им кажется, что бессмертие таится в полном опустошении своей сущности, своего «я». Точно также думают, по всей видимости, и Эммочка, его дочь, в исполнении Марии Мухортовой, и адвокат Роман Виссарионович в трактовке Ярослава Каца.

Всякий из участников ритуального убийства, каковым видится им казнь Цинцинната, всего лишь низко оплачиваемый агент дьявола, адский коммивояжер. Их игра в добродушие направлена, прежде всего, на подготовку жертвоприношения миру пустоты и безличия. Цинцинната надо «освоить», сделать таким же, как все, включить в сферу общего «блага», навязать систему общих ценностей, а границу, отделяющую героя от окружающего мира, сделать более прозрачной.

Именно это более всего ненавидел в своём мире автор «Приглашения на казнь». Наигранное добродушие Ленина, его глаза с прищуринкой, мальчишеский смех создают особенно невыносимую атмосферу для него. Набоков считал, что «самый человечный человек» – «ведро, наполненное молоком человеколюбия, но с дохлой крысой на дне». Свою неприязнь он и разложил на персонажей романа-антиутопии, где мир благодушного общества страшен своей бесчеловечностью, маскирующейся под человечность.

Состояние тревожности поддерживает и музыка, написанная специально для спектакля Камилем Гатауллиным.

Герой романа и пьесы автономен в силу своей уникальности, одиночества, тонкости своего восприятия жизни. Даже имя его – Цинциннат – как и имя его матери – Цицилия – своеобразный отсыл к иному миру, где латынь и благородство – синонимичны.


Цицилия в исполнении Полины Малых многогранна. Она ещё живёт, она не опустошила себя во имя генеральной идеи общества, но она на коротком поводке у Родрига Ивановича. Придя на свидание к сыну, она пытается раскрыть ему правду, известную только ей, но контролируемая директором тюрьмы, успевает изъясниться лишь полунамёками: «Когда непонятный и уродливый предмет ставили так, что он отражался в непонятном и уродливом зеркале, получалось замечательно; “нет” на “нет” давало “да”, всё восстанавливалось, всё было хорошо». Чтобы уничтожить уродливость надо отразить его в уродливом зеркале. Цинциннат – последний творец в бездуховном мире. Только он может создать уродливое зеркало для уродливого мира и разрушить империю.

Несмотря на то, что сюжет набоковского романа донельзя прост – на первой странице книги узнику объявляют смертный приговор, а на последней странице он поднимается на эшафот и ложится на плаху, – две сотни страниц, которые герой проживает между этими двумя событиями, логическая подготовка к неожиданному финалу: «Цинциннат медленно спустился с помоста и пошёл по зыбкому сору. Мало что оставалось от площади. Помост давно рухнул в облаке красноватой пыли. Всё расползалось. Всё падало. Цинциннат пошёл среди пыли, и падших вещей, и трепетавших полотен, направляясь в ту сторону, где, судя по голосам, стояли существа, подобные ему».

Этого финала в спектакле не было.

Действо завершается признанием Цинцинната: «Теперь, когда я закалён, меня почти не пугает смерть, точнее: казнь». А это означает, что тюзовская история, в отличие от набоковской, – о победившем страх смерти, но так и не оставшимся жить философе. Ему не дано сотворить уродливое зеркало.

И потому пьеса получилась грустной…


Зиновий Бельцев.

Комментарии