​«Зелёная тетрадь» Кешнера, которого любит не только Солнце

03 ноября 2019
Культура

В Доме актёра имени Марселя Салимжанова состоялась премьера документального фильма «Вадим Кешнер. Зелёная тетрадь». «Казанский репортёр» побывал на закрытом просмотре.

В зале собрались только родственники, ученики, коллеги и друзья героя фильма. Вадим Валентинович взволнованно принимал поздравления, букеты цветов, подарки, раздавал автографы на книге, написанной о его семье выдающимся историком казанского театра Юрием Благовым ещё в 2001 году.

– Конечно дополненное, это же второе издание! – с притворным возмущением объяснял Кешнер кому-то. – Вы посмотрите, разве в первом издании были эти фотографии?

И тут же, переключаясь на очередного гостя:

– А где супруга? На работе? Пусть приходит, как освободится. Они фильм всё равно раньше, чем через час-полтора не начнут показывать… Ой, я тут с ошибкой написал… Вот не надо отвлекаться-то… А ты дай книгу. Я тебе написал «другу юности», я ещё «и детства» добавлю.

Минута в минуту по времени, обозначенному в афише, Геннадий Прытков заговорил в микрофон. И вечер-презентация начался.


Геннадий Николаевич вспоминал истории, связанные с Кешнером, говорил об его отношении к театру, к работе, к преподавательской деятельности, раскрывал секреты перевоплощения, видимые только самим актёрам.

– В «Визите Дамы» мы играем с ним потрясающую сцену. Он подходит ко мне и протягивает бумажку: «Вот Ваш чек». Я поднимаю голову и вижу его глаза. И в этих глазах – целая жизнь. Такая буря эмоций. И я жалею, что за моей спиной нет видеокамеры. И никто, кроме меня, не видит блистательной игры актёра.

Прытков на мгновение замолк, то ли для того, чтобы мы смогли нафантазировать себе эти глаза, то ли, чтобы мы окончательно осознали, что мы потеряли, увидев в этой мизансцене лишь спину Мастера, то ли просто паузой отделяя одну историю от другой. Удивительно тонко чувство слова, умение из деталей соткать пульс медитативно-неспешного ритма повествования, почти что бунинская чистота речи и шукшинская кажущаяся простота – верный спутник правды, а не правдоподобия, знакомые нам по двум великолепным сборникам эссе «Всё просто» и «Всё непросто», выпущенных друг за другом с небольшой паузой, дополнились его актёрским талантом наполнить звучащее слово любовью, трепетом и поразительной глубиной мысли.

Сколько длился монолог одного Мастера о другом – десять минут, пятнадцать или полчаса – зрителями – нет, внимательными слушателями – не осознавалось. Весь зал, превратившись в одно сплошное ухо, этой вступительной речью ведущего был погружён в особый мир души, мир эмоций, мир обнажённых нервов главного героя вечера.

Народный артист Татарской АССР, заслуженный артист РСФСР, народный артист России, актёр Казанского академического русского большого драматического театра имени В.И. Качалова, педагог Казанского театрального училища и Школы-студии творческого развития Константина Хабенского, почетный член Академии Гуманитарных наук, академик… Можно до бесконечности продолжать список званий, регалий и заслуг Вадима Валентиновича. Но есть одно, которое заменяет все их вместе взятые – Человек с большим сердцем.

Об этом так или иначе говорили все, кто выходил в этот вечер на сцену Дома актёра. А ещё киноактёр Геннадий Семёнов пел для своего учителя, артист театра «Стрела» Алексей Писарчук – танцевал, режиссёр театра «МимоКрокодил» Ляйсан Назмутдинова – рассказывала о незабываемых уроках мастера, студенты четвёртого курса театрального училища – разыгрывали забавную сценку с тетрадкой в зелёной обложке, куда записывались слова Учителя…

Кешнер внимательно следил за происходящим из глубины зала, иногда комментируя:

– Мне восемьдесят два года и восемь месяцев. Всё болит, всё абсолютно болит, места живого нет. Но я вижу молодёжь – и жизнь моя продолжается. Я обретаю новые стимулы к движению. Мы с Юноной отдавали, отдавали, отдавали, а теперь вот обратный поток пошёл. Разве это не счастье – иметь таких учеников?

«Первый друг в театре и на всю жизнь – Юнона Карева. Её портрет украшает мой дом. Про её сына Сережу Говорухина я могу рассказывать вечность – это такая настоящность и глубинность. Нет дня, чтобы я не думал о них и не посылал им свою благодарность. В театральном училище у нас с Юноной было десять выпусков. Десятый – физически без неё, но первый курс набирала она. У нас был принцип: воспитать не просто артиста, а духовного человека. Сегодня я стараюсь донести до студентов ещё один: главное слово – “хочу”! Особенно в искусстве. Но хотеть мало. Хочу и действую, работаю, вкалываю!» Это строки из его знаменитой «Зелёной тетради» – то ли дневника, то ли исповедальной повести.

Кешнер начал писать её в январе 1993 года. Первая запись в ней: «Я проснулся от совершенно чёткой мысли: ты должен это всё записать. Успеть записать. Успеть узнать то, что ещё не знаешь или знаешь приблизительно. Если не ты, – уже никто…»

И вот спустя 26 лет эти записи экранизированы.

– Это первая наша работа, – чуть дрожащим от напряжения голосом пояснял собравшимся актёр, режиссёр и учредитель продюсерского центра «Юнона» Алексей Балясов. – Очень хотелось доставить радость Вадиму Валентиновичу, показать его жизнь на большом экране. Когда фильм был готов, позвонили его ученикам, и вот мы все прилетели сюда из разных концов страны. Нет никакого юбилея, нет никаких дат, да и не нужно придумывать никаких поводов, чтобы повидаться с Мастером. А следующая документальная работа будет называться «Юнона» и посвящён, как и продюсерский центр, Каревой. Сохранилось много видеозаписей Юноны Ильиничны, мы их нашли, оцифровали. Будем делать фильм.

Но вот, наконец, с характерным скрежетом поползло вниз огромное полотно экрана, свет погас и над залом поплыл голос Кешнера:

– Буду писать в этой тетради без правок, черновиков и не заботясь о слове, слоге, о последовательности событий…

А на экране – старый письменный стол, ящик, выдвигаемый рукой Вадима Валентиновича, старая тетрадка, на потрёпанной зелёной обложке которой ещё различим силуэт старого города.

– Я родился в марте страшнейшего для страны и для людей года – тридцать седьмого. Прожита огромнейшая жизнь. И десятилетия как бы спрессовались в один такой плотный-плотный комок. А если возьмёшь какую-то маленькую долечку и вытащишь из этого комка, то разворачивается такое колоссальное по объёму, по видению, по цвету, по свету, по запахам… Всё абсолютно становится таким конкретным, реальным и большим. Так вот сегодня, наверное, стоит эти мгновения, эти миги, эти кусочки выдёргивать, и о них немного рассказать…

Развернуть судьбу человека в кинообразы Вадиму Валентиновичу помогали режиссёр, сценарист и монтажёр Павел Федотов, оператор-постановщик и художник по свету Александр Мотуз и Станислав Угнивенко, отвечавший за сведение звука. Три человека, не считая главного «заводилы» – Алексея Балясова, питомца Кешнера образца 2011 года.

– Я работаю в Москве, – уточнил Алексей, – операторская группа и production работают в Краснодаре. Такая вот у нас команда…


Кадр за кадром, сцена за сценой разворачивается непростая судьба Кешнеров, подробно описанная Вадимом Валентиновичем в памятной тетради. Но это совсем даже не иллюстративный фильм. Его, в общем-то, и к документальным можно отнести лишь по сугубо формальным признакам. Это фильм-размышление, это фильм-философия, в котором первостепеннейшую роль играет не то, что снято, а то, как снято. Это предельно личное путешествие во времени, в которой важен автор, его взгляд на происходящее. Оставаясь наедине со всеми, главный герой предстаёт перед нами без ретуши, без грима, без маски – и рассказываемое им трансформируется в философскую притчу о попытке найти утраченный смысл жизни.

«Рынок на улице Чехова. Военный. Послевоенный. Весь сфотографирован в памяти. Лавки, лабазы. Мясной – справа, а слева – ларьки. Посредине – кусочек зелени, мелкая акация. Дальше два ряда, почти на выходе на улицу Шмидта, продают из бидонов молоко.

– Вадюш, сходи за молочком, – говорит мама перед уходом в свою тринадцатую аптеку.

Беру алюминиевый бидончик, оборачиваю деревянную, крутящуюся на оси ручку красной, с Лениным, денежкой и бегу на Чеховский. Я тогда и много позже не ходил – бегал! Протягиваю бидончик тётеньке, а денежки на ручке нет…

Разворачиваюсь и бреду в сторону дома. Не прошёл и несколько шагов – навстречу мама.

– Ну что, купил?

– Мам! А я денежку потерял.

Пауза.

Мама с грустной улыбкой:

– Ну что ж поделаешь. Где тонко, там и рвётся.

Жизнь прожил. А этой фразы не забыл.

Если бы накричала, ударила бы – забыл бы. А это не забудешь».

А на экране – заснеженная площадка на задворках нынешнего Чеховского, спешащие куда-то прохожие, красный автобус, машины – и фотографии из того далёкого и незабываемого: деревянный лабаз с надписью «Конфекты», два мальчугана зимой на фоне дощатого забора…

– Тридцать восемь минут «Зелёной тетради» снимали четыре года, – делился воспоминаниями Алексей Балясов. – Первые съёмки были в Анапе, большой блок про море. Потом приезжали сюда, снимали казанские эпизоды. Осенью, зимой и весной. И что удивительно: Кешнер – это человек, которого любит Солнце. Когда бы и где бы мы не снимали, оно всегда выглядывало из-за туч посмотреть на Вадима Валентиновича.

«Не забуду первого ощущения пребывания на сцене: идёт “Третья, патетическая” Погодина. Мы – рабочие на заводе, куда приезжают Ленин и Крупская (Н.С. Провоторов и В.М. Павлова). Нас тридцать человек. Толпа. И вот появляется смеющийся Ленин – Провоторов, а у меня начинают трястись ноги, да так сильно, что мне кажется, что это видно из зала», – это строки уже из другой, «Чёрной тетради», пока ещё не опубликованной.

А с экрана доносится:

– Лично у меня выбора не было. Я всегда знал, что я хочу, и всё подчинялось только этому.

И тут мне, почему-то, вспомнились строчки Бориса Львовича: «Скажу сегодня правды ради – здесь преувеличенья нет: наш друг любимый Кешнер Вадик – любовь Казани много лет. Качалов – гений, несомненно, но три сезона – и привет! А Кешнер топчет эту сцену почти что шесть десятков лет...»

– Не плыви по течению, не плыви против течения, а плыви туда, куда тебе нужно. Я всё делал только собственным потом, кровью и нервами. Перед спектаклем я пью таблетку седуксена, чтобы я успокоился. А когда я успокаиваюсь, я начинаю творить, я начинаю импровизировать. И сказать – о, как я хорошо играл! – нельзя, это неправда, это пускай зритель скажет…

Овации, которые устроили зрители по окончании фильма, в полной мере относились ко всем создателям кинокартины. Вадим Валентинович тщетно пытался остановить шквал аплодисментов, высоко воздымая руки вверх и подавая ими знак затихнуть: эмоций было не унять. И где-то в зале светились гордостью лица его самых близких – жены и сына…

Зиновий Бельцев.

Комментарии