​Беспечный странник, среди чаек – свой. Китайцы на сцене Качаловского спросили: «С кем вы, мастера культуры?»

01 июля 2019
Культура

В Казани завершился Международный театральный фестиваль «Европа – Россия – Азия». Спектакль Пекинского народного художественного театра «Ли Бай» посмотрел и наш обозреватель.

Открывшись 3 апреля гастролями Ганноверского городского драматического театра, представлявшего Европу, фестиваль затянулся на три месяца. За это время казанцы смогли увидеть два российских коллектива, приехавших в наш город в июне – питерский Театр-фестиваль «Балтийский дом» и московскую Студию театрального искусства. И вот под занавес сезона на сцене Казанского академического русского большого драматического театра имени В.И. Качалова – Азия.

Конечно, такой проект – масштабен и трудоёмок. Одно согласование гастрольных графиков чего стоит. Но всё же не слишком ли он растянулся во времени? Пустые апрель и май дали возможность театралам подзабыть о громогласно объявленном фестивале. И когда в июне средства массовой информации вновь заговорили о театральном форуме, я услышал немало удивлённых реплик, типа: а разве фестиваль всё ещё идёт?

И ладно бы одними удивлениями всё и закончилось, так ведь нет – поостывшие зрители не торопились раскупать билеты на июньские представления прославленных коллективов с той же скоростью, с какой заветные листочки с номерами рядов и мест разошлись на апрельский спектакль «На Западном фронте без перемен» по роману Эриха-Марии Ремарка. Замечу в скобках, что все пришедшие на гастроли россиян были вознаграждены: они увидели и режиссуру, и игру актёров такими, какими они должны быть в профессиональном театре. Даже дурной сценарий женовач-чеховских «Записных книжек» не противоречит закону, что ремесло должен править мастер. Литературная основа представления, написанная режиссёром, – то же, что и спектакль, поставленный писателем: интересно, но не качественно. Скобка закрывается.

Вот и на «Ли Бае», поставленном по пьесе прославленного в Китае современного драматурга и эссеиста Го Цихуна не то что переаншлага, даже аншлага не наблюдалось. Хотя, опять замечу в скобках, совершенно напрасно. Эта историческая драма, называемая в Поднебесной не иначе как шедевр человеческого искусства, с премьеры в 1991 году уже была триумфально сыграна более двух сотен раз и имеет несколько сценических вариантов. Сейчас в Пекинском народном художественном театре идёт шестая версия спектакля, поставленная актёром и директором Пекинского народного художественного театра Су Мином и единственной женщиной-режиссёром в Пекинском народном художественном театре Тан Е.

Ли Бай, – так теперь пишется на русском языке хорошо известное всем ценителям образно-психологического параллелизма в «нефритово чистом» стихотворстве имя Ли Бо, о котором повествует спектакль, – принадлежит к тем немногим поэтам, чьё творчество вобрало в себя всю жизнь народа и выразило дух его. Он родился в 701 году. С юности мечтая о помощи людям, избрал путь, странный для молодого человека его поколения: не держал экзаменов, ушёл из дому, жил в стороне от жилищ, странствовал, увлекался даосским уединением. Ему было больше сорока лет, когда император вызвал его ко двору и наградил званием ханьлинь, что европейцы посчитали бы академической степенью. Однако его убеждения не согласовывались с чинопочитанием и придворными правилами, и Ли Бай покинул столицу для новых странствий и приключений:

Бери от жизни всё, что радостно и мило,

Да не скудеет тот бокал, что обращён к луне!

Растрачу всё, чем Небо одарило.

Что тысяча монет! – Опять придут ко мне…


Когда он умер в 763 году, после него осталось свыше тысячи стихотворений. «Опустит кисть – и устрашает ветры и ливни. А напишет стих – и вызовет слёзы у злых и у добрых духов», – сказал о нём его современник Ду Фу. «Он изрекал Небесные узоры, а меж людей казался всем чужим», – через сто лет после смерти поэта напишет о нём ещё один знаменитый китайский поэт Пи Жисю. Сегодня имя Ли Бая стоит в одном ряду с именами Данте и Петрарки, Низами и Фирдоуси, Пушкина и Шекспира.

Спектакль охватывает самый драматический период из жизни Ли Бая. Будучи советником принца Юн-вана, после поражения войск последнего, поэт был заключён под стражу и приговорён к смертной казни, заменённой на изгнание. Но невзгоды не сломили его воли и не поколебали любви к родине: после помилования шестидесятилетний Ли Бай вновь присоединяется к армии для продолжения борьбы. Но силы оставляют его, и вскоре величайший поэт Китая умирает. Как образно повествуют об этом легенды: «Ли Бай сошёл с лодки, чтобы поймать луну, и вода накрыла его с головой». Возможно, он и впрямь утонул, хотя история предлагает и иные версии гибели Ли Бая.

Входя в зрительный зал сразу же видишь чёрную сцену, не закрытую занавесом, и висящий в её центре вертикальный свиток с иероглифами, означающими имя главного героя. Чтобы понять особую значимость этого сценографического решения, надо вспомнить, что в современном китайском языке слово «культура» состоит из двух иероглифов – «Небесные узоры» и «преображение». Да и само традиционное иероглифическое письмо – сверху вниз – символически ниспадает с Неба, чтобы оплодотворить Землю высшим знанием. Таким образом, «Ли Бай», начертанное на вертикальном свитке, – не просто художественное оформление сценического пространства, а философски-символическое отражение концепции спектакля. Не случайно же в легендах, появившихся ещё при жизни этого поэта, говорится, что он сошёл со звезды Тайбо (Венера), чтобы передать живущим на Земле те самые «Небесные узоры».

«Ли Бай» входит в историческую трилогию Го Цихуна наряду с «Гордостью неба» о братьях Цао (начало третьего века нашей эры) и «Верными друзьями» (исторические сюжеты древней китайской литературы). В августе на сцене Пекинского народного художественного театра появится очередная пьеса прославленного драматурга, условно названная «Река поэзии», воссоздающая образ поэта Ду Фу и рассказывающая о художественном творчестве и судьбе, взлётах и падениях духовного двойника Ли Бая.

Го Цихун, родившийся в 1940 году в Чаочжоу, за свою долгую и насыщенную жизнь побывал сценаристом и заместителем декана в Китайском театре, в Пекинском оперном театре и в Северном оперном театре Куньцюй. Сейчас он – сценарист первого уровня Пекинского народного художественного театра, вице-председатель Пекинской федерации литературных и художественных кружков и председатель Пекинской драматической ассоциации. Говорят, что этот драматург никому не позволяет изменить в своих произведениях ни одного слова.

– Я пишу не для всех и не ожидаю, что все одинаково благосклонно примут мои произведения, – уверенно говорит он мне перед началом представления. – Цель написания сценария не удовольствие зрителя, а процесс созидания его личности. И ещё я думаю, что драма должна быть формой красоты. Искусство, в конце концов, пойдёт по этому благородному пути. Маркетизация определила сегодня вкус большинства зрителей, она приблизила творчество к пошлости. Но вовсе не оскароносные произведения определяют будущее искусства. Таков мейнстрим.

Тексты его произведений, утверждают китайские критики, всегда элегантны и свежи, поэтичны и ритмичны. «Ли Бай» в переводе одного из лучших знатоков китайской драматургии Дмитрия Маяцкого сумел сохранить упругость и философичность образов, почерпнутых Го Цихуном в поэзии Ли Бая.

– Есть старая поговорка: глупые птицы летят первыми. Я всегда буду глупой птицей, – говорит драматург. – Я настолько полюбил творчество Ли Бая ещё в раннем своём возрасте, что не мог не рассказать о своей любви людям. Я слышал, как люди говорят, что эта пьеса исторически не убедительна, но исторические драмы и современные драмы – это же, по сути, одно и то же. И смысл литературы – не документальное воспроизведение минувшего, а самоанализ. Это очень важно. Вы же видите, что «Ли Бай» можно играть и через три десятка лет после написания. Мой сценарий может что-то сказать нынешнему поколению зрителей, побудить к размышлениям.

За кулисами Качаловского театра нет ни одного нашего человека. Разве что вахтёр на служебном входе. Ощущаю себя как в Пекине, где, по справедливому замечанию датского сказочника, «все жители китайцы и сам император китаец». Почти за неделю до начала гастролей оттуда прибыли два контейнера с декорациями, которые сопровождали пятьдесят восемь человек, из которых только двадцать шесть – актёры. Сейчас, за полчаса до начала священнодействия на сцене, все пьют чай. Это, пожалуй, самое понятное из всего, что тут происходит. На столах разложены аутентичные национальные маски и всевозможные атрибуты древнейших церемоний, которые появятся сцене во втором действии, а на вешалках вдоль коридоров висят разноцветные наряды. В постановке задействованы более двухсот костюмов, – каждый артист меняет облачение в среднем десять раз за спектакль.

Между тем, мелодичный звон напоминает, что представление вот-вот начнётся. Свет в зале гаснет и на чёрной сцене в луче света появляется Ли Бай (Пу Цуньсинь). Необычные ракурсы, как будто случайно выхваченные глазом, отсутствие определённого источника света, и, как следствие, – отсутствие привычной европейцам светотеневой моделировки предметов, пустой или до крайности абстрактный фон, словно сошедшие с древнекитайских художественных свитков, – такова сценография спектакля. Здесь продумано всё до мельчайших деталей: и композиция, возникающая в результате филигранной сценической разводки мизансцен, и позы актёров, их движения, и цветовое решение…

Величайший поэт из эпохи Тан много пьёт. Вино и женщины в его жизни играют достаточно важную роль. Недаром же злые языки прозвали Ли Бая «гений вина», а в современном Китае можно увидеть вывески над трактирами или марки вина «Винный дом Тайбо» или «Наследие Тайбо». Винолюбов история знает немало, но столь прославлен, пожалуй, один лишь Ли Бай. Но винолюбие Ли Бая – это ведь источник его вдохновения. И людям нравились хмельные поступки Ли Бая. Так, например, современный ему поэт Чжэн Гуцэ восклицал:

Зачем звезда поэзии с звездой вина

Слились однажды в господине Ли?

Три тысячи стихов создаст, хмельной,

Оставив людям, словно луч луны.


По воле драматурга Ли Бай весь спектакль за чашей вина решает наисложнейшую проблему всех времён и народов: каково место художника в этом мире – быть ему с народом, уйти во властные структуры или, самоустранившись, философски созерцать происходящее из хижины отшельника? Ответ на этот вопрос не даст ни Ли Бай, ни Го Цихун.

В беседах с женой (Гун Лицзюнь), поклонницей (У Шаньшань), советником принца (Ми Тецзэн), главнокомандующим (Ван Ган), даосским священником (Цзоу Цзянь) или сельчанкой (Тан Пин) Ли Бай ни на минуту не оставляет свои размышления:

Я за чашей вина не заметил совсем темноты,

Опадая во сне, мне осыпали платье цветы.

Захмелевший, бреду по луне, отражённой в потоке.

Птицы в гнёзда летят, а людей не увидишь здесь ты...

Поставленная в реалистических традициях китайского театра второй половины ХХ века, опирающихся на школу Станиславского, эта пьеса понятна и близка и российскому зрителю. Философские размышления о смысле жизни – как это по-чеховски. В Китае есть поговорка «можно убежать от монаха, но нельзя убежать от храма», что означает – социальная структура незыблема и не подвержена изменениям. Ли Бай восстал против этой структуры, он попытался разрушить саму систему, и его бунт – бунт художника – оказался вне времени и вне пространства.

Терминами, привычными для европейца, невозможно описать игру актёров китайской школы. Здесь всё создано на полутонах – в речи, в мимике, в пластике. Нюансы невозможно уловить с первого взгляда, необходимо погрузиться в действие, чтобы понять, как эволюционирует каждый из персонажей. И это с блеском удается воплотить каждому актёру китайской труппы. Пу Цуньсинь выстраивает величие Ли Бая в простоте его общения с представителями различных социальных слоёв. Это то, что обозначается в европейской культуре выражением «король велик даже в момент падения». Гун Лицзюнь, сыгравшая жену поэта, ведёт свою героиню от непонимания Ли Бая к глубокому проникновению в самую сущность его души. Она одновременно нежная и мудрая, умеющая так поставить вопрос, что Ли Бай начинает видеть всё происходящее в ином ракурсе – объёмно, многогранно, многоцветно… Обладатели многих премий, эти актёры почитаются у себя на родине как самые выдающиеся представители своей профессии. Сумев синтезировать в своём искусстве традиционные китайские приёмы и школу мастерства Станиславского, Пу Цуньсинь и Гун Лицзюнь поднялись на несколько ступеней выше многих прославленных мастеров европейской сцены.

Когда в финале спектакля главный герой на фоне багровеющей луны ступает на её бледное отражение, произнося: «Оседлав ветер, я умчусь, чтобы вернуться на луне», – зал на мгновение замирает, а затем взрывается громовыми аплодисментами.


Последний спектакль Международного театрального фестиваля «Европа – Россия – Азия» завершён. И послевкусием осталось ощущение чего-то очень важного, очень значимого, к чему удалось прикоснуться казанцам. Выйдя на сцену, художественный руководитель Качаловского театра Александр Славутский говорил о непреходящей ценности культурных отношений, о желании видеть эту труппу в гостях ещё и ещё, о Василии Ивановиче Качалове, чью статуэтку он, вручая, назвал «нашим Оскаром». А я, глядя на счастливые лица китайских актёров, вспоминал слова Го Цихуна:

– История – это не груда жёлтой бумаги, история – это река, которая течёт бесконечно. Все современные человеческие драмы основаны на истории.

И ещё я, почему-то, думал о том, как суетливо расталкивая друг друга локтями, нынешние «мастера культуры» любой ценой рвутся в тщетные рейтинги современных хроник…


Зиновий Бельцев.


Материалы по теме
​Простые истины Александра Славутского
05:09, 9 сентября
Культура
Театр Рашида Загидуллина. Конец эпохи
08:09, 9 сентября
Культура
Красиво, тревожно, порой мучительно, с чувством вины, и даже досады...
07:08, 8 августа
Культура
​«Бывшие люди» ТЮЗа вышли на улицу
07:06, 6 июня
Культура

Комментарии