​«Бывшие люди» ТЮЗа вышли на улицу

25 июня 2019
Культура


В Казанском ТЮЗе прошёл премьерный показ спектакля-притчи «Бывшие люди». Наш обозреватель в числе первых узнал, насколько актуальны сегодня мысли Максима Горького.

Истории, описанные в очерке «Бывшие люди» и рассказе «Бабушка Акулина», юный Алёша Пешков, будущий Максим Горький, подсмотрел в одной из восьми ночлежек Мокрой слободы где-то в районе нынешнего ЦУМа. Да и Васька, прозванный Красным за ярко-рыжие волосы и толстое лицо цвета сырого мяса и умевший бить так, что после не оставалось следов, тоже выходец с Задней Мокрой улицы. Вплоть до конца XIX столетия этот район, располагавшийся тогда на окраине Казани, пользовался дурной славой. Здесь, пожалуй, было самое большое скопление воров и проституток во всём городе. С Мокрой слободой могла посоперничать разве что только Суконная слобода.

К 1897 году, когда был написан очерк, от этой слободы уже мало что осталось: построенный здесь железнодорожный вокзал кардинально изменил облик района: 11 июня 1894 года в Казань из Москвы прибыл первый пассажирский поезд. И Городская Дума была рада избавиться от криминального района, выделив на снос описанных Горьким трущоб немалые суммы.

Но навсегда остались с нами беспощадно зафиксированные памятью писателя эти городские ландшафты: «Дырявые крыши изувеченных временем человеческих жилищ испещрены заплатами от лубков, поросли мхом; над ними кое-где торчат высокие шесты со скворешницами, их осеняет пыльная зелень бузины и корявых вётел – жалкая флора городских окраин, населённых беднотою. Мутно-зелёные от сырости окна домишек смотрят друг на друга взглядами трусливых жуликов». Этот пейзаж, но только изнутри, по-видимому, и попытались отыскать в заднем дворе ТЮЗа как декорацию к новому спектаклю.

Шагнув через условный порог, очерченный воротами двора театрального здания, мы оказываемся на пустыре, где мусорные кучи поросли сорняком, неровные песчаные дороги пересыпаны битым кирпичом и гравием, на старых кондовых деревянных прищепках вместо белья, полагаю, развешаны фотографии пролетарского писателя – узнаваемый валик топорщащейся щетины под носом, просторное пальто, скрывающее несуразно длинную фигуру, и широкополая шляпа на голове, делающая Горького похожим на какой-то гриб.

Ещё через несколько шагов – шаткий столик, возле которого приветливые служители ТЮЗа предлагают выпить чаю. Чуть позже они будут ходить между рядов, предлагая принести стаканчик горячего напитка прямо в импровизированный зрительный зал.

И, наконец, помост как лестница с широкими ступенями, на котором разложены маты. Это, собственно, и есть зрительские места. Не знаю, как у кого, у меня они вызвали зыбкую ассоциацию с лежанками в ночлежном доме, где тюфяки излишне тонки, чтобы создавать комфорт для постояльцев. Ну точь-в-точь зарисовки Виктора Симова из постоялых дворов Хитрова рынка начала ХХ века.

А если добавить к этому старую обшарпанную стену красного кирпича с рядом ложных арок, ведущих к складским помещениям на первом этаже, и гульбищем на втором – атмосфера горьковского «дна» будет полностью завершена.

Начало спектакля было назначено на девять часов вечера. Постепенно уходили краски дня, небо темнело и естественный полумрак спускался на зрительный зал.

Вспыхнули софиты, точечно, лучами высвечивающие места будущих появлений артистов, из набора звуков сплелась странноватая мелодия, и из лаза под железной дверью, ведущей на склад, выползли «бывшие люди».

Первые минут двадцать не прозвучало ни слова. Только музыка как самостоятельный персонаж заполняла пространство, будя воображение зрителей, да странные типы – двое мужчин и три женщины – занимали свои места, согласно намеченной режиссёром разводке. О «звуковом спектакле» следовало бы написать отдельную статью – настолько точно, образно, через сочетание музыки, реплик, шумов Камиль Гатауллин сумел сотворить свой параллельный спектакль. Он, вообще-то, актёр. Талантливый, исполненный органики, умеющий до неузнаваемости перевоплощаться в разнохарактерные образы. Но здесь он вытащил на свет ещё одну свою ипостась – умение слышать мир и воссоздавать эмоциональные переживания в том самом «звуковом спектакле», который ни в коем разе не иллюстративный, не фоновый для актёров, а раскрывающий драматические, скрытые от всех посторонних глаз переживания их персонажей. Такой внутренний «звуковой» мир «бывших людей», скрупулёзно выписанный Камилем Гатауллиным, и выстроил главную, да и, пожалуй, единственную драматургическую линию спектакля-притчи.

Во всём остальном – это даже не спектакль в полном смысле слова, поскольку в нём нет ни драматургического развития сюжета, ни взаимодействия между персонажами пьесы, ни зрелищности; это скорее тексты горьковских рассказов, разложенные на голоса и прочитанные с той долей мастерства, какая у кого была.

Сам Максим Горький помочь создателям спектакля в этом не мог. Будучи не слишком сильным писателем, он все свои произведения мелодраматизировал: в описаниях он выбирал самые яркие, кричащие краски, отношения действующих лиц напрягал до степени яростных столкновений и доводил до сентиментальных слёз и себя, и читателей. В общем-то, беспроигрышный вариант для завоевания сердец самой широкой невзыскательной аудитории. Тема «изгоя» возникла в мировом художественном творчестве задолго до Горького. Он и сам признавался, что на его сочинительстве «сказалось влияние иностранной и прежде других французской литературы, более красочной и яркой, чем русская. Но главным образом тут действовало желание приукрасить за свой счёт “вымыслом” “томительно бедную жизнь”».

Но тюзовцам этого, как раз, совершенно не нужно. Будучи достаточно крепким актёром реалистической школы (его Сильвио из пушкинского «Выстрела» высоко оценён Всероссийским театральным фестивалем «Русская классика. Страницы прозы») Ильнур Гарифуллин и как режиссёр «Бывших людей» попытался в горьковских типажах найти вневременную реалистичность, показав их жизнь как повседневную будничность, а не как стечение роковых обстоятельств.

«Предо мною вихрем кружились люди оголённо жадные, люди грубых инстинктов, – мне нравилась их злоба на жизнь, нравилось насмешливо враждебное отношение ко всему в мире и беззаботное к самим себе», – признавался Максим Горький в одном из шести десятков произведений, увековечивших Казань конца XIX века.

– А разве, ходя по улицам, мы не встречаем сегодня таких же? – размышлял Ильнур Гарифуллин. – Эти люди по-прежнему присутствуют в нашей жизни. Когда ты изолируешься в собственном благополучии, ты перестаёшь видеть их. Но стоит проехать в каком-либо автобусе от одной конечной станции до другой, и мир ранних горьковских рассказов станет для тебя не метафорическим, не литературным, а вполне реальным.

Главным героем тюзовского повествования стал странноватый старичок-отшельник (Нияз Зиннатуллин), без тени сомнений оправдывавший себя и мир: «Всякий человек не всю жизнь плох, иной раз и плохой похвалы достоин. Человек – не камень, а и камень от времени меняется». Этот «святой» человек, к которому со всей округи за помощью и душевным успокоением приходят люди, проделал нелёгкий жизненный путь, на котором была и злоба, и физическое насилие над дочкой-подростком, и судебные дела…

В одном из ранних очерков Горького герой признаётся: «Я пришёл снизу, со дна жизни, оттуда, где грязь и тьма… Я есть правдивый голос жизни, грубый крик тех, которые остались там, внизу, отпустив меня для свидетельства о страданиях их». Эти слова мог бы повторить любой из персонажей спектакля-притчи.

И Васька (Камиль Гатауллин), тот самый, что был неисчерпаемо творчески разнообразен и изощрён в деле истязания девиц, и Аксинья (Гузель Валишина), не раз битая, но пожалевшая покалеченного истязателя, а значит и полюбившая этого Ваську, и старая Акулина (Полина Малых), собиравшая милостыню и при удобном случае немножко воровавшая, чтобы напоить и накормить самых отчаянных пропойц-босяков, воров и проституток, временно лишённых возможности заниматься своим ремеслом, и вдова (Эльвина Булатова), решившаяся выставить на продажу собственное тело, лишь бы вырастить своих двоих детей – сына девяти годов да дочь семи…


– Мы все вместе подбирали истории, поддерживающие образ отшельника, который духовно исцелил множество людей, – раскрывал идейное «закулисье» спектакля режиссёр. – В итоге сценарную основу составили пять рассказов – «Отшельник», «Бабушка Акулина», «Васька Красный», «Девочка» и «Женщина с голубыми глазами». От очерка «Бывшие люди» мы взяли только название. Горький же первым заговорил о людях, потерявших свой статус и ставших гонимыми обществом. Это после него выражение «бывшие люди» вошло в употребление.

Но в драматическом театре всё основывается на литературном произведении. И как бы ни был удачен замысел, его воплощение натыкается на массу препятствий: сценические возможности театра, мастерство актёров, сценарную основу и многое, многое другое. Обилие трудного прозаического текста, декламируемого на зрителя в режиме open-air, возвращает театр к его истокам – площадному искусству, а это требует принципиально иной игры актёров, иного посыла звука, иную стихию работы со зрителем. К тому же тексты, выбранные для постановки, предназначались автором не для произнесения вслух, а для прочтения глазами. Не всё удалось на сей раз тюзовцам, и врывающийся из-за стены гул города порой перекрывал голоса актёров, слова, произносимые ими, становились еле различимыми, а атмосфера напряжённого внутреннего драматизма разрушалась громкой музыкой, весело гремящей из открытых окон проносящейся машины.

Быть может, потому так неоднозначно и неоднородно восприняли спектакль зрители: кто-то надрывно бил в ладоши, а кто-то поспешил поскорее уйти по окончании представления.

– Это бы всё сжать, сделать по-человечески, так, чтоб я, посмотрев, захотел дальше смотреть, – скупо прокомментировал своё состояние актёр, режиссёр и литератор Михаил Меркушин. – А сейчас я очень устал от всего этого.

Но кто знает, может быть эта усталость – сверхзадача, которую поставили для себя создатели «Бывших людей», чем-то напомнивших мне недавних «Бал.Бесов»? Возможно, это – своеобразная антитеза достоевщине, где тьма окутала души людей. Не случайно же все персонажи по окончании действа уходят из тёмного заднего двора в залитое светом помещение.

– Время для них остановилось. И они почувствовали, что такое Бог, – между тем описывал персонажей Гарифуллин, стоя в плотном кольце журналистов. – А Бог – вот Он, вокруг нас и внутри нас. Мы слишком торопимся жить, чтобы понять это. Бог в неспешности самой природы. А мы бежим, бежим, бежим, гонимся за призрачными целями, а потом – раз – и дорога-то закончилась, мы добежали до конца своей жизни, так и не ощутив её. Наш спектакль-притча как раз об этом. Мы хотели бы, чтоб наш зритель замедлил свой бег и всё заново переосмыслил. Это моя первая режиссёрская работа, но я буду пробовать ещё.

– Вам понравилось? – не удержался я от каверзного вопроса.

Глаза Гарифуллина вспыхнули, и он на выдохе восторженно выдал:

– Да.

Премьера прошла. Теперь спектакль-притчу ожидают сценические будни. Правда, не столь частые, как другие постановки тюзовцев. Играть «Бывших людей» будут только в тёплое время года и только в те дни, когда не будет дождя.


Зиновий Бельцев.

Комментарии