PROFI

​Жизнь в тишине. Философский модус фестиваля «Науруз»

08 июня 2019
Культура

Журналист и литератор Айрат Бик-Булатов рассуждает о спектаклях «И это жизнь?» и «Место есть лишь в тишине», прошедших на сцене международного фестиваля тюркских театров «Науруз» .

И вот – я...

Спектакль «И это жизнь?» («Тормышмы бу?..») Татарского Государственного Академического театра им. Г.Камала, поставленный по произведениям основоположника татарского реализма начала ХХ века Гаяза Исхаки (громкое слово – «основоположник» – но полагаю, в момент написания тех произведений, которые были взяты для спектакля Айдаром Заббаровым, Мухамметгаязу-эфенди было лишь немногим за 30, то есть его нынешние ровесники – это поколение молодых театральных деятелей Казани: обладатель «Золотой маски» Нурбек Батулла, главреж ТЮЗа Туфан Имамутдинов и другие из этого ряда, считающиеся у нас всё ещё молодым поколением, кстати, и сам режиссёр названного спектакля Айдар Заббаров тоже из их числа), – спектакль заканчивался эмоциональным монологом человека, потерявшего себя: рефреном там было – «и вот я…».

«И вот я – мечтавший нести просвещение своему народу…»; «и вот я – потерявший все свои идеалы». Я – по-татарски: «мин».

А за пару дней до вчерашнего показа этого спектакля, на «Наурузе» шёл другой спектакль, совсем-совсем другой: упомянутого уже Туфана Имамутдинова, поставленный им в Альметьевском театре: «Место есть лишь в тишине». И если спектакль «Тормышмы бу?..» начинался как очень понятный зрителю: народная комедия, высмеивающая религию, мотивами напоминающая чуть ли не «Голубую шаль» (эдакую почти лубочную), то «Место есть лишь в тишине» – напротив, как очень непонятный спектакль: какие-то обезличенные люди, и рефрен: «мин», «мин»…

Где же теперь я? Вот вопрос, объединяющий два татарских спектакля, один из которых – опирается на татарскую классику начала ХХ века, а второй – пожалуй, на работы философов постструктуралистов и деконструктивистов 1970-х и далее годов. В этих терминах без справочников разве разберёшься? Но если полезешь в справочники, то найдёшь: Деконструктивизм в литературе — литературно-критическая «практика» постструктурализма. А, в свою очередь, основание постструктурализма связывают с политической нестабильностью конца 1960-х, разочарованием в науке и социальном прогрессе.

У героев Исхаки – тоже разочарование и вопрос: «кем мин?» (кто я?) – обращённый героем и к самому себе, и ко всей татарской нации. И у философов 1970-х вопрос: кто я? Кто я – человек – в этом мире XXI века? Что во мне осталось человеческого?

Знаменитый московский поэт-концептуалист Дмитрий Александрович Пригов приезжал в Казань в 2006 году, и мы даже обедали с ним потом, после его выступления, в итальянском ресторане. И Пригов тогда ставил тот же вопрос прямо буквально, на уровне биологическом, сказав примерно следующее: «Сейчас такой уровень медицины, что можно заменить в человеке всё – глаз, ноги, руки, сердце, чуть ли не голову… где же, в какой же части тела находится человек? Что нужно убрать у меня такого, чтобы я перестал быть человеком?»…


И вот – нация!..

Начало ХХ века было мучительным и прекрасным моментом для татарской нарождающейся интеллигенции. Подвергался, если хотите, деконструкции вековой татарский уклад. Передовые деятели жаждали обновления национального, культурного, движения в сторону европейской цивилизации. Возникло просветительско-общественное, национальное движение «джадидизм», которое так и переводилось – «обновленчество». В 1907 году в Казани появилась газета «Эль-Ислах» («Реформа»), душой издания был Фатих Амирхан, его ближайшим помощником – Габдулла Тукай.

Уже в 1909 году тот же Фатих Амирхан пишет письмо Льву Толстому. Широкой публике рукопись впервые была представлена совсем недавно на выставке «Лев Толстой и Исламский мир», шедшей в музее исламской культуры Казанского кремля (цокольный этаж здания мечети Кул-Шариф) до 22 мая сего года. Письмо написано на русском языке, с незначительными ошибками. Амирхан обращается к великому писателю за советом и с болью за свой народ.

Письмо начинается с того (точного текста у меня под рукой сейчас нет, воспроизвожу по памяти), что Амирхан сообщает Толстому, что вот уже 10 лет как передовые круги татарского народа твёрдо стали на путь обновления и сближения с европейской и русской культурой. Но усвоение собственно цивилизационных, культурных форм происходит очень медленно, зато быстро происходит «усвоение» всего плохого, прежде всего: пьянства у прежде непьющего татарского народа.

И вот, главный герой спектакля – новоявленный шакирд, родом из деревни, хочет просвещаться у Европы и одновременно хочет любви, он, хоть и полноватый увалень в очках, но хочет ведь того же, чего хотят любые молодые парни во всём мире – хочет внимания девушек, но не просто, а чтобы красиво, нежно, и искренне, вот как во французских романах… того же, помнится, хотела и Татьяна Ларина, влюбившись в Онегина. Он читает эти романы и «усваивает» европейскую цивилизацию: купил себе модные ботинки, пальто, и одеколон (заняв денег у муллы)…

Идёт бедный увалень по скверу, девушки не обращают на него внимания, кожа на лице болит от ежедневного мытья-натирания до блеска: он прочёл, что так цивилизованно. Ноги в новых ботинках заваливаются набок, как если бы он надел женскую обувь на каблуках. Он смешон, этот увалень. И однако он – это же народ-увалень, тот самый, из письма Амирхана Толстому, который намереваясь усвоить цивилизацию, усвоил пока только пьянство. Ну вот наш шакирд – значит, одеколон усвоил.

Они оторвались от своего коренного, исконного способа существования на этой земле, ещё сохраняющего своё влияние в быту и в жизни стариков и большинства деревенских людей… но столь очевидно отсталых, тёмных, что кажется: оторваться было необходимо, двигаться нужно, расти! И вот – городские теперь отрываются. Мещане и маленькая прослойка городской интеллигенции и вот: шакирды эти, ученики медресе.Но сколь же жалок вид этого вроде бы уже оторвавшегося от темноты и невежества юношества, бедняков-шакирдов, собирающих скопом на одного приличный прикид, когда кому-нибудь из них нужно, что называется, выйти в свет. Покупка нового пальто Халимом (нашим героем) сродни покупки шинели Акакием Акакиевичем, и сам он суть: маленький человек, Акакий Акакиевич. Приехавший с высокими идеалами в сердце покорять Казань – и не могущий даже покорить девушки, да что там покорить: просто общаться с ними.

От своей татарской народной среды они оторвались, а в европейской цивилизации, да даже в русской: выглядят беспомощными инвалидами. «Они смешны, смешны!» И это не они – это мы: смешны, смешны! И это гоголевское «над кем смеётесь, над собой смеётесь» - особенно вспоминается в этот момент! Главный элемент сцены – какие-то огромные плотно набитые прямоугольные тюки из смеси сена и шерсти. Пожалуй, по-татарски это называется «тузан» - ветошь. Вот на этой ветоши сидят шакирды в своём медресе (она заменяет им парты), на ветоши учатся, на ней пьют чай. И даже на ветоши – лишается девственности шакирд Халим: он плачет от того, что это случилось не так как он мечтал, не на красивой постели с любимой девушкой, ставшей ему дорогой супругой, а здесь в дешёвом публичном доме «с этой вонючей женщиной», на кровати, собранной из тюков с ветошью.

От того, что он, этот шакирд, так смешон – делается в какой-то момент грустно до тоски. Фабула спектакля очень напоминает дебютную, дореволюционную пьесу Карима Тинчурина «Первые цветы», про студента, желавшего служить народу, но накануне того, как его мечта уже будет близка к осуществлению, он умирает... однако ещё раньше он чувствует разочарование и в своей миссии, и в самом народе, который он надеялся просветить. Халим, герой «Тормышмы бу?», тоже умирает, только духовно, превратившись в тень себя прежнего, сделавшись по примеру отца муллой-традиционалистом, кадимитом, судящийся из-за клопов, ругающийся с соседями из-за гусей, под чётким присмотром деревенской крепкорукой хозяйки-жены, напоминающей Агафью, а он сам – Обломова. Не случайны эти отсылки постоянные Гаяза Исхаки к русской классике, которую он боготворил. Гончарова здесь, кажется, особенно много, кроме «Обломова» мерещится здесь и «Обыкновенная история» про молодого человека, полного идеалов, к концу обращающегося в полную свою противоположность. Многие отмечают чеховскую интонацию пьес Г.Исхаки.

В своё время первый номер первого татарского литературного и общественно-политического журнала «Эль-гаср-эль-джадид» открывался повестью Н.В.Гоголя «Старосветские помещики» в переводе Г.Исхаки. «Это было столь неординарным явлением в истории зарождающейся прессы, что текст сопровождался обильными комментариями по поводу выбора для публикации именно данного произведения <…> «Я посмел перевести это крупное произведение выдающегося русского писателя потому, – отмечал Г.Исхаки, – что жизнь, изображённая в «Старосветских помещиках», очень напоминает быт наших казанских татар». Причём переводчик заявил, что существует опасность того, что читатель не всегда может уловить нюансы произведения, поскольку в центре повествования находится христианский быт со всеми его особенностями и атрибутами. Исхаки вынужден был приспособить текст к татарскому религиозно-национальному быту, чтобы не оттолкнуть неподготовленного «благочестивого мусульманина» от произведения хоть и великого, но всё же немусульманского писателя. «Пусть же, кто прочитает это произведение, не думает, что Гоголь описывает жизнь мусульман, - комментировал переводчик. Мой Ахметзян-бабай – это Афанасий Иванович, Гульгуна-аби – Пульхерия Ивановна.

И вот – человечество!..

Спектакль «Тормышмы бу?» – не только глубокий, но и хитрый. С конца 1960-х годов основной контингент театра Камала составляла публика деревенская, это связано было с общей политикой обрусения, постепенного сокращения образования на татарском языке и сферы употребления татарского языка. В 1990-е, в начале 2000, может, но в период уже Фарита Бикчентаева приехал как-то к нам один маститый московский критик и всплеснул руками: «Ба! А где же ваши бабушки в белых платочках? Мои любимые?» Действительно, при Бикчентаеве – зритель поменялся! Много стало ходить молодёжи!

Но и традиционные спектакли в репертуаре татарского театра остались. Прежде всего, народные комедии. Спектакль «И это жизнь?» начинался именно так: гротескно выписанные герои, смешные ситуации, гэги, родом из немого кинематографа… сначала и не замечаешь, что уже не смеяться нужно, уже впору призадуматься. И постепенно, постепенно атмосфера нагнетается. В какой-то момент видно: что шутки-то и ситуации выходят за границы привычных для обычного зрителя. После сцены в публичном доме – несколько бабушек встают и выходят из зала.

Спектакль идёт дальше. После сцен провокативных, слишком открытых для татарского театра, начинаются эпизоды философские, размышления о судьбе народа, судьбе интеллигенции, беспочвенной (почти по Достоевскому). Напомню, главное произведение Гаяза Исхаки: «Исчезновение через 200 лет» (т.е. пророчество об исчезновении татарской нации (его обозначает древнее татарское слово «инкыйраз»)). Но размышление о судьбе народа – всегда идёт через отдельную, конкретную личность. Национальная травма подаётся как экзистенциальная травма.

В 1900-е годы татарский театр, литература, шире: татарское общество стремительно догоняли, бежали, можно сказать, за европейской и русской культурой, утверждая при этом свою самость в мировой семье народов и культур… Догоняли накануне апокалипсиса 1917 года. Может, там, в нём, в этом «инкыйраз» и догнали? Осип Мандельштам писал о европейцах этого времени: «Ныне европейцы выброшены из своих биографий, как шары из бильярдных луз, и законами их деятельности, как столкновением шаров на бильярдном поле, управляет один принцип: угол падения равен углу отражения. Человек без биографии не может быть тематическим стержнем романа, и роман, с другой стороны, немыслим без интереса к отдельной человеческой судьбе, фабуле и всему, что ей сопутствует».

Но ещё раньше Герцен, со ссылкой на Милля, например, выносил им такой приговор: «Мещанство — это та самодержавная толпа сплоченной посредственности (соnglоmегаted mediocrity) Ст. Милля, которая всем владеет, —толпа без невежества, но и без образования... Милль видит, что все около него пошлеет, мельчает; с отчаянием смотрит на подавляющие массы какой-то паюсной икры, сжатой из мириад мещанской мелкоты... Он вовсе не преувеличивал, говоря о суживании ума, энергии, о стертости личностей, о постоянном мельчании жизни, о постоянном исключении из нея общечеловеческих интересов, о сведении ея на интересы торговой конторы и мещанскаго благосостояния. Милль прямо говорит, что по этому пути Англия сделается Китаем, — мы к этому прибавим: и не одна Англия».

Вот, пожалуй, этой теме был посвящен в большей степени спектакль Туфана Имамутдинова «Место есть лишь в тишине», в котором, кажется, тюркская национальная тема – окончательно «догнала» европейскую. Мы все теперь – выброшены из биографий, с отчаянием смотрим на подавляющие массы какой-то паюсной икры… спектакль разделён на подглавки трактата. Нечто подобное татарстанцы могли видеть в Свияжске на спектакле-бродилке В.Лисовского по трактату Мишеля Фуко: «Надзирать и наказывать»…

Обе этих работы можно объединить не только потому, что они поставлены по философским трактатам, но и по присущим обоим спектаклям отсылкам к жанру антиутопии. Сам нынешний мир – становится таким антиуотопичным пространством для современного человека, враждебным, выстраивающим жёсткую дисциплину… а человек… в главке «биография» спектакля Туфана Имамутдинова отдельные кусочки биографий актёров сжимаются в общую мета-биографию почти по цитате Герцена.

Спектакль начинается с букв, участники хора актёров по одному произносят буквы… потом слова… «мин», «мин» - «я», «я» - этот рефрен… всё, что осталось от «я». Где человек? Вопрос Дмитрия Пригова. Актёр произносит тезисы трактата – в состоянии, когда другой человек-актёр, поворачивает ему, как на отдельных шарнирах: руки, ноги, голову, вращает, переворачивает. Человек как бы распадается на отдельные части тела… «Мин», «Мин»… Если вы смотрели фильм «Обыкновенный фашизм» Михаила Ромма – то он начинается с глубокого проникновения, внимательного изучения конкретных людей, детей, их внутреннего, душевного мира… а заканчивается человекообразными движущимися манекенами – предметами современного искусства, лишь метафорически обозначающими человека…

Наверное, этот вариант будущего – тот самый инкыйраз, но уже в глобальном смысле, когда уже не останется наций, и полем борьбы остаётся уже просто человек? В спектакле Туфана: люди-актёры сидят на платформах, движущихся со скоростью ленты в печатной машинке, после нажатия металлической клавишки, выстреливающей клюшечку с металлическим клише буковки… Люди – буквы! Пожалуй, даже – я бы смотрел эти спектакли в обратном порядке, сначала «Тормышмы бу?/ «И это жизнь», а уже потом: «Место есть лишь в тишине».

Кто мы? Что мы? Кто мы сейчас? Кто мы двести лет спустя? Что останется от нации? От человека? Вопросы философские… в такой формулировке – даже несколько отвлечённые. Но вот сидит Халим. Конкретный. Живой. Потерявшийся, расставшийся со своими идеалами. Живущий с нелюбимой женщиной, неспособной любить… И это он повторяет: «Вот я…». И жалко его. До тоски.


Айрат Бик-Булатов.

Материалы по теме
​«Дракон» и драконоведение по-славутски
03:10, 10 октября
Культура
Вернуться в Китай – значит попасть в концлагерь. Братья Шавкат просят убежища в Казани, опасаясь смерти за религию
12:10, 10 октября
Культура
«Запретить книгу Мединского. Он считает, что татары для России хуже гитлеровских фашистов»
01:10, 10 октября
Культура
​Спокойно, Маша, я – Петруша. На сцену ТЮЗа вывели «Капитанскую дочку»
10:10, 10 октября
Культура

Комментарии