​Артём Варгафтик: «Люди не привыкли к тому, что правда может выглядеть просто»

25 апреля 2019
Культура

В Казани завершился первый сезон цикла «Музыкальная азбука от А до Я». Наш обозреватель встретился с его ведущим – Артёмом Варгафтиком.

Его считают создателем единственного в мире ток–шоу о классической музыке и закрывают его «детище» как низкорейтинговое. Его называют околомузыкальным сплетником и Шерлоком Холмсом в музыке. Его телепрограммы клеймят как наглое глумление над святынями, но они дважды становились обладателем российской телевизионной премии «ТЭФИ». Сам же Артём Михайлович Варгафтик, не обращая на это внимания, неспешно движется по выбранной им дороге: преподаёт историю виолончельного искусства и музыкальную журналистику в Российской академии имени Гнесиных и популярно разъясняет россиянам в концертных залах, что такое настоящее искусство.

– В одном анонсе я прочёл: «Откуда взялась музыка, и почему она получилась именно такой, – точно знает Артём Варгафтик». Вы и в самом деле знаете, откуда всё-таки взялась музыка и почему она получилась именно такой?

– Нет, конечно. Этого никто не знает. Но мне самому это очень интересно. Это то самое любопытство, которое меня двигает по жизни. Мне хочется вести музыкальные расследования, прояснить всё, что связано с музыкой как с информацией. Я ставлю вопросы. А задав один вопрос, обнаруживаешь ещё с десяток других, которые тоже требуют ответа. Вот так и случается музыкальное расследование, когда удаётся что-то новое выяснить. Или не новое, а вполне очевидное увязать друг с другом. Это не всегда получается, но когда удаётся, я очень радуюсь, потому что будет, что людям рассказать.

– А разве программа или лекция о классической музыке – не заранее обречённая на элитарность вещь?

– Массовый потребитель – это та аудитория, которую мы сегодня практически не можем встретить нигде. Когда я за это брался, у многих моих коллег была иллюзия, что массовый потребитель – это те огромные миллионы, которые смотрят телевизор. На рубеже прошлого и нынешнего века мы вышли на эту аудиторию, и нам сразу же объяснили, что никакого в гигантских цифрах выраженного зрителя не существует. Это очень мелко нарезанный пирог. Классическая музыка никогда не входила в круг абсолютно универсальных интересов, – к нему относятся только общезначимые новости, погода и всё плохое, что успевает случиться, чтобы попасть в новости. Даже если человек не предпринимает никаких специальных усилий, чтобы с этим познакомиться, классика – это результат определённого личного выбора. Если человек этот выбор сделал хотя бы и случайно, хотя бы и неуверенно, хотя бы на несколько минут, его надо не напугать, не оттолкнуть, а лучше бы заинтересовать, показав, что его жизнь станет богаче, если он хоть какое-то количество этой информации, этой музыки, этого звука в свою жизнь добавит.

– Мы говорим о классике и об академической музыке, но ведь и современное искусство, к восприятию которого мы не готовы, но которое тоже когда-то пополнит ряды классических произведений…

– Из того, к чему мы не готовы, многое веков не переживёт. Про всё современное искусство, а это не только музыки касается, можно сказать, что вы не сможете адекватно понять автора, если просто один на один остаётесь с его произведением, если у вас нет от автора подробной объяснительной записки, как именно вы должны это воспринимать и что именно от вас ожидается. Если через век или два, а может, через десять-пятнадцать лет, какие-то из этих объяснительных записок станут настолько очевидными, что по умолчанию смысл произведения будет понятен всем, то тогда эта музыка и войдёт в нашу жизнь и не будет восприниматься как нечто, требующее дополнительных усилий ради ничтожного результата. Если кто-то считает, что произведения Шёнберга или Стравинского, Бартока или Хиндемита – новая, экспериментальная музыка, к которой нам ещё предстоит адаптироваться, я им скажу: ребята, это законченная эпоха, и музыка эта уже снята с производства условных сто лет тому назад. После этого был ещё век, который тоже себя уже исчерпал. Когда люди осознают, что они проспали минимум две-три исторических эпохи, тогда в их восприятии что-то меняется. Может быть. Я надеюсь на это.

Искусство «играть» на микрофоне

Артём Варгафтик – профессиональный музыкант. По воле родителей окончил Российскую академию имени Гнесиных по классу виолончели, по собственному желанию научился играть на кларнете. Но однажды двадцатидвухлетний студент Гнесинки решил, что семидесятилетие легендарного виолончелиста Даниила Борисовича Шафрана должно отметить всё прогрессивное человечество. Позвонил юбиляру, поинтересовался, не согласится ли он прийти на «Эхо Москвы». И получив согласие, позвонил на радио: могу, мол, провести эфир с хорошим гостем. Там тоже дали «добро». Шёл 1993 год. Виолончелист Варгафтик ступил на дорогу журнализма.

– Почему? На виолончели играть сложнее, чем на микрофоне?

– Оставить виолончель – это было не сразу и не просто. Я долго совмещал эти работы. Но оказалось, что работа журналистская в области музыки гораздо более редкая и в ней, в отличие от работы исполнительской, можно действовать по принципу, который сформулировал для себя и для современного зрителя Шерлок Холмс в новой версии британского сериала: он – консультирующий детектив и изобрёл эту работу, как и Джеймс Мориарти – консультирующий мозг преступного мира и тоже изобрёл свою работу. Там, где происходит соединение двух материй – музыки и журналистики, музыки и правильного метода работы с этой информацией, гораздо больше можно и найти, и изобрести, предложить такое, что ещё никогда не было предложено. Отчасти случайно получилось, что я начал этим заниматься, и оно как-то вот пошло. Мне было самому удивительно, что о некоторых вещах со сцены или не говорили раньше, или говорили, но люди об этом забыли. И если предложить собравшимся в зале иной угол зрения на привычное, то они будут слушать, раскрыв рты… Вот этим я, собственно, сейчас и занимаюсь.


– А кому Вы всё это рассказываете?

– Нас когда-то научили на радио, что, когда ты выходишь к микрофону, никогда не угадаешь, кто тебя слушает. Эта работа, кажущаяся со стороны разговором с пустой комнатой или со стенкой, происходит по принципу «на кого Бог пошлёт», как с балкона плевать. Но плеваться вряд ли имеет смысл, потому что плевок всегда к тебе же и вернётся. А вот если «разумное, доброе, вечное», даже если не зная куда, запустить, то есть шанс, что оно где-нибудь посеется и, может быть, даже приживётся. Я не готов угадывать, кто мой слушатель, я исхожу из того, что тот, с кем имеет смысл разговаривать, ничего не обязан знать, – это человек, который в принципе понимает на том языке, на котором с ним говоришь, и у которого есть хоть какой-то, отличный от нуля, ресурс любопытства, которому хоть что-то интересно. Я понимаю, что при помощи этого ресурса частенько «разводят» слушателя на что-то, в том числе на остатки совести, на чувство вины, на то, что что-то стыдно не знать, на то, что человек обязан что-то чувствовать потому-то и потому-то… Я точно знаю, что этого делать нельзя. Единственное, что я ещё знаю о том человеке, которому я всё это рассказываю, что он на честность и ясность реагирует адекватно. Я не собираюсь ему ничего продавать, я не собираюсь управлять его поведением, его чувствами или его предпочтениями. Если он что-то узнал, и его это оставило равнодушным или ему это не понравилось, то это не является моей проблемой и моим провалом, так же, как и его проблемой это тоже не является. Просто он это узнал. И тут же забыл. Ну и я предполагаю, что этот человек хотя бы на каком-то элементарном уровне дружит с логикой и здравым смыслом. Ему нельзя рассказывать две взаимоисключающие истории, уверяя, что правда и то, и другое. Я стараюсь не злоупотреблять сложностью мыслей, описываемых ситуаций, хотя иногда мне приходится и довольно запутанные истории рассказывать. И, наконец, элементарные правила приличия ему тоже не чужды. Он не будет, например, семечки в концертном зале лузгать, плевать на пол и позволять своему телефону издавать какие-либо звуки.

– Обычно, как ни убеждают ведущие не аплодировать между частями произведений, публика забывается и взрывается громкими аплодисментами. Да и во время исполнения произведений – торчит в гаджетах, фотографирует, записывает на видео, чтобы тут же выложить в сети… У Вас ведь тоже непростая аудитория.

– Вполне нормально, если люди и отвлекаются, и общаются между собой, и каким-то вполне естественным образом выражают свои эмоции, если это как-то связано с происходящем на сцене – вообще замечательно. Репрессивные представления о культуре, о музыке как одной из частей культуры и поведенческой культуре как другой её части, я как раз совершенно не готов поддерживать. Пускай они хлопают между частями, пускай они разговаривают, дело не в этом. Да, эти люди и «в консерваториях не обучались», и «в пажеских корпусах» не подготовлены к нормам великосветского общения. Но это нормальная, позитивно настроенная и мне лично симпатичная аудитория. Я понимаю, что каждый из сидящих в зале тем или иным образом вложился в мероприятие. Те деньги – большие или маленькие, которые уплачены за билет, не были лишними ни для кого. И если человек пришёл в зал, и у меня есть несколько минут, чтобы помочь ему осуществить то, ради чего он, собственно, пришёл, – услышать музыку и понять, что она для него значит, – эти несколько минут, они дорогого стоят. И в буквальном, физическом, и в материальном смыслах.

Нестандарты обслуживания

Посвящённые в тайны Артёма Михайловича утверждают, во-первых, что музыкальный слух Варгафтика позволил ему с лёгкостью выучить не только ряд европейских, но и восточные языки: ещё в подростковом возрасте он самоучкой освоил арабский язык, который помнит до сих пор; во-вторых, что уже в четыре года он дирижировал знаменитой Пятой симфонией Бетховена, стоя на коробке из-под кубиков; и в третьих, что у него был собственный оркестр: вылепленные им пластилиновые гномики с музыкальными инструментами занимали целую полку серванта, но погибли от жары.

– Если Ираклий Андроников, рассказывавший о литературе, работал один на сцене, то Вы…

– Я обслуживаю коллектив. Я здесь для того, чтобы людям было проще и понятнее услышать музыку. В своё время на основе радийного опыта – это своего рода журналистский цинизм – я усвоил, что одна из задач ведущего, когда у него есть большие материалы – протяжённая во времени музыка, нужно каждый раз задумываться о том, как это людям «скормить», как им это подать, как им это предложить, чтобы им было о чём подумать, чтобы им было чем себя занять, пока тридцать пять или сорок минут звучит симфония. Это могут быть истории, которые им в жизни никто никогда не рассказывал. А может быть, какая-то деталь в этой симфонии, которой надо дождаться и услышать. Это структурирует восприятие людьми того, что происходит в их присутствии, делает для них всё звучащее и движущееся не чужим. Исполнение без аудитории в пустом зале ради того, чтобы просто сыграть, оно ведь тоже имеет смысл, но совсем другой. И это не тот смысл, ради которого стоит стараться и гениально играть. Важно, чтобы создалось из музыки, всех, сидящих и стоящих на сцене, и тех, кто оказался в зале, некое «мы», которое существует ровно столько, сколько звучит мелодия. Это «мы» создаётся, когда мне удаётся всех слушателей вовлечь сюда, а всех исполнителей вовлечь туда, потому что, когда я говорю что-то в присутствии оркестра, объясняю людям, что будет происходить, то ведь и музыканты узнают что-то новое для себя. И главное, музыканты понимают, что играют они для живых людей. Если что-то «провисает», если что-то не получается, если что-то не срабатывает, то интуитивно это публика чувствует, даже если она нот не знает и не имеет об этой музыке никакого понятия.

– Вы уже далеко не первый раз в нашем городе…

– Обслуживать симфонический оркестр Татарстана – одно удовольствие. В стране очень мало коллективов, которые и играли бы на таком уровне, и одновременно могли бы выдерживать такие нагрузки. Фактический уровень коллектива – а я в Казань приезжаю с 2010 года и мне есть с чем сравнивать – значительно вырос. Именно регулярная занятость, именно та рабочая нагрузка, которая распределяется равномерно и правильно ложится на весь коллектив, и создаёт качество. Когда это видишь, когда понимаешь, что этих людей есть за что уважать, – они и своей родной площадке много работают, и у них мощные гастрольные туры в Москву, в Петербург, по стране и заграницу, – то и сам собираешься внутренне, осознавая, что при таких тылах, каждое слово весит по-другому.

К чему обязывает фамилия

Цикл созданных Артёмом Михайловичем в 1997 году на канале ТВЦ музыкальных программ о Рихарде Вагнере – «крупном жулике, который стал всемирно известным композитором» и «величайшим музыкальным демагогом всех времён и народов» – под названием «Мерзавец» сразу же вызвал фурор. Через пять лет – новый телевизионный цикл, названный «Партитуры не горят». И новая череда разоблачений великих композиторов.

– Фамилия Варгафтик происходит от немецкого слова «wahrhaftig», которое означает «правдиво». Вы всегда говорите правду и только правду о музыке и музыкантах?

– Эта довольно распространённая еврейская фамилия. Но когда современные немцы слышат её, они сначала не верят, а потом начинают ржать. Для них это слово означает что-то вроде «истинно говорю вам». Это такое устаревшее, «высокого штиля», религиозного лексикона выражение. И им кажется забавным, что оно используется как фамилия. Но так или иначе фамилия обязывает придерживать правды и не врать. Иногда, конечно, совсем острые углы в тех историях, которые мне удаётся разузнать, срезать-то приходится. Современная аудитория к некоторым проявлениям правды не готова. Люди не привыкли к тому, что правда может выглядеть совсем просто, совсем по-житейски и совсем похожа на то, с чем мы сталкиваемся каждый день. Их это разочаровывает. Иногда приходится добавлять к истории какие-то другие детали, которые тоже являются правдой, но подчёркивают, что это было тогда, в другой жизни, а теперь всё совсем не так. Хотя на самом деле, чем больше изучаешь все эти биографические подробности, понимаешь, что и шоу-бизнес не изменился, и люди не изменились, и все взаимоотношения между сильными и слабыми, властью и подчинёнными как были, так и остались.

– Знаменитое Adagio Томазо Джованни Альбинони сочинил итальянский композитор Ремо Джадзотто, Ave Maria Джулио Каччини – наш гитарист-семиструнник и лютнист Владимир Фёдорович Вавилов, Концерт «Adélaïde» для скрипки с оркестром Вольфганга Амадея Моцарта – французский композитор Анри Казадезюс и его брат Мариюс… Вы ведь любите рассказывать о музыкальных мистификациях?

– Это как раз то, что можно и нужно называть расследованием. Мне приходилось не то, чтобы слишком глубоко закопанные источники, но всё-таки раскапывать и выяснять. Получилась серия рассказов, которую мы когда-то делали, про то, как одни выдавали свои сочинения за музыку других, когда и при каких обстоятельствах это было. Когда изучаешь всё это как исследователь, примеряя на себя минут на пятнадцать квадратную академическую шапочку, нельзя заранее формулировать те выводы, к которым ты должен прийти, этим лженаука от настоящей науки и отличается. Всякий прецедент мистификаций, если разложить их в линеечку, приводит к пониманию, что люди подлинность не готовы воспринимать адекватно, им гораздо больше нравится что-то, что соответствует их представлениям и о старине, и о красоте, и о каких-то исторических достоверностях, чем сама реальность. Так или иначе, людям приятнее видеть современный новодел с башенками, чем подлинные замки прежних времён. Мы смотрим на прекрасные города, из которых Казань, кстати, не исключение, а великолепнейший образец, и видим огромное количество новоделов. И никто не скрывает, что это под старину, но сделано сейчас. Такое же отношение мы имеем и в музыкальном искусстве. Целые музыкальные стили и направления существуют подобным образом – сформировались и великолепно продаются. Сегодня никто не будет слушать ту музыку, которую реконструируют в качестве древнегреческой или европейской средневековой честные исследователи, если они в это «блюдо» современного «майонеза» не добавят и приправы из супермаркета за углом. А иначе это не вкусно. Заунывное бесконечное блеянье. Им будет и честно воссозданная опера начала семнадцатого века – какой-нибудь «Орфей» Монтеверди, если над ней творчески не поработать. Если говорить о миссии просветителя, о которой я, конечно же, никогда не думаю, то можно было бы назвать одной из целей – предъявлять людям подлинное, объяснять, чем оно хорошо, чем и почему оно достойно их внимания.

Звукопись житейского шума

В домашней коллекции Артёма Михайловича – несколько тысяч музыкальных дисков, расставленных в таком порядке, что только хозяин способен разобраться где что хранится. А на вопрос о том, как можно описать тематику его коллекции, уверенно говорит: вся музыка, которую хочется послушать хотя бы ещё один раз.

– А что Вы слушаете в минуты отдыха?

– Обычно это старинная музыка, барокко. Я порой колеблюсь между итальянскими и немецкими образцами. Чтобы дать голове отдохнуть, я предпочитаю барокко немецкое, но не Баха, а Телемана, который того же времени, того же стиля, но менее известен сегодня. Он позволяет мне всё на место поставить, все логические взаимосвязи наладить: где «а», где «б», где остальные буквы алфавита. Я много слушаю Кристофа Граупнера. Это тот человек, который отказался от должности кантора школы Святого Фомы в Лейпциге, и на это место взяли Баха. Телеман самый плодовитый из композиторов всех времён и народов, у него тысячи наименований, у Граупнера почти такое же наследие. И когда открываешь новый диск или скачиваешь очередную новинку – это всегда предвкушение и яркие эмоциональные переживания. Я, конечно, стараюсь следить за временем и держаться в курсе того, что сейчас происходит в музыке, но это невероятное разнообразие течений, имён и самих представлений о музыке. Я могу честно сказать, что из того, чем занимаются ныне живущие композиторы, совсем немного есть стилей и произведений, которые я сам стал бы переслушивать просто как человек из зала. Останется не то, что, как написано в знаменитой книге Алекса Росса, – «дальше шум», не то, где было показано, что исчерпаны все звуковые возможности музыки, здесь граница, а те произведения, которые по этой границе прошли. Останутся авторы, которые придумывают сейчас что-то экстремальное. Например, британский композитор Брайан Фернихоу, основатель направления «новая сложность». По сравнению со всеми теми хитростями, которые дал модернизм, это на два порядка ещё более изощрённые нотные тексты, представляющие нечто чудовищное для исполнителя. Но со временем и это перестанет казаться страшным и останется.

Если бы Вам предложили описать в музыке Казань, то какие произведения Вы бы использовали?

– Казань уникальный город в том смысле, что во многих местах диву даёшься как хорошо сохранилось – не на уровне отдельных домов, а на уровне целого, на уровне городской среды – всё, что было и в начале двадцатого, и в девятнадцатом веке. Для меня всё, что связано с Казанью, в большей степени такой не московский, не петербургский, а какой-то третий стиль большой русской классики, – может быть, не Чайковский и Римский-Корсаков, потому что они – яркое олицетворение столичного блеска, а авторы ничуть не худшие, а просто менее известные, типа Антона Степановича Аренского и Сергея Михайловича Ляпунова. Восточный колорит ничему здесь не противоречит, прекрасно во всё помещается, и потому – Александр Порфирьевич Бородин как создатель звуковых образов русского востока. Со временем всё это будет услышано не только лично мной, но и теми, кто ценит и понимает, что и город прекрасный, и в нём в силу счастливого стечения обстоятельств такой оркестр работает, который может всё это сыграть.


Зиновий Бельцев.

Новости от партнеров
Материалы по теме
​Вновь над городом запах сирени
11:05, 5 мая
Культура
«Рахлинские сезоны» открыла одиннадцатилетняя пианистка
08:04, 4 апреля
Культура
​Французский вечер Александра Сладковского
11:03, 3 марта
Культура
​Философия смерти в музыке романтизма
11:01, 1 января
Культура

Комментарии