$ 57,57
67,93
Казань +3 °C

Нон-стоп в многострадальной России

12 июня 2017 | Культура

На рубеже весны и лета все истинные театралы Казани пребывали в возбужденном состоянии. «К нам едет “Ревизор”», – полушепотом, как заветный пароль, говорили одни. И другие с придыханием отвечали им: «“Женитьба” будет». Вместе с горожанами «Казанский репортер» ждал гастролей то ли Российского государственного академического театра драмы имени А.С. Пушкина, то ли Александринского театра. И дождался-таки.

Все средства массовой информации – газеты, радио, телевидение – наперебой возвещали: «Впервые в Казани!» И никто не посмел их разочаровать: мол, ошибаетесь, господа хорошие, не впервые…

Старожилы утверждают, что еще в пятидесятые годы прошлого века, аккурат пред смертью Иосифа Виссарионовича, приезжала к нам труппа пушкинского драматического. А до этого – незадолго до Великой Октябрьской социалистической революции, которую теперь велено называть военным переворотом. Какие новые социальные потрясения предвосхищает визит одного из старейших театров России, сказать сложно. Да и нет у меня такого права: пророчества пророчествовать.


Сегодня актеры вновь предпочитают именовать свой театр Александринским, как это было до 1920 года, однако на своих афишах и программках пишут сразу два названия. На всякий случай.

Ведь история этого театра настолько богата на разнообразные события, что поневоле запутаешься при ее изложении. Начнем хотя бы с даты основания. Императорская труппа была создана по Указу Елизаветы Петровны в 1756 году как Русский для представлений трагедий и комедий театр. Играла эта труппа не на одной сцене, а сразу на нескольких. А руководили ей выписанный из Ярославля артист Федор Волков и драматург Александр Сумароков. Однако ряд источников подчеркивает, что история Александринского театра начинается не в столь уж и далекие времена, относя начало его деятельности к николаевским временам: имя-то свое он получил-де в честь супруги Николая I Александры Федоровны в 1832 году. Да и первоначальное название театра, по существующим в тогда правилам русского языка, произносилось вовсе не Александринский, а Александрийский, а затем еще некоторое время – Александрынский.

Тогда же, в 1832 году, обрела труппа и знаменитое ныне здание, построенное великим Карло Росси. Говорят, что холл театра, до сих пор именуемый здесь сенями, не изменился с тех пор. Разве что электричество провели. А еще говорят, здание это – таинственный лабиринт со множеством потайных лестниц, переходов, комнат и фойе, по которым далеко не каждому суждено пройтись. Некоторые работники театра, всю жизнь положившие на алтарь служения искусству, так и не узнали об их существовании. Архитектор предусмотрел если не все, то многое, и прежде всего, чтоб титулованные особы не пересекались с низшими сословиями.

Была в судьбе театра высочайшая популярность – помните у Гоголя: «Зайдите в сени Александрийского театра: вы будете поражены упорным терпением, с которым собравшийся народ осаждает грудью раздавателя билетов, высовывающего одну руку свою из окошка. Сколько толпится там лакеев всякого рода, начиная от того, который пришел в серой шинели и в шелковом цветном галстухе, но без шапки, – до того, у которого трехэтажный воротник ливрейной шинели похож на пеструю суконную бабочку для вытирания перьев. Тут протираются и те чиновники, которым чистят сапоги кухарки и которым некого послать за билетом. Тут увидите, как прямо-русский герой, потеряв наконец терпение, доходит, к необыкновенному изумлению, по плечам всей толпы к окошку и получает билет. Тогда только вы узнаете, в какой степени видна у нас любовь к театру».


Были и падения, о которых размышлял на пресс-конференции в Министерстве культуры Татарстана старейший артист театра Николай Мартон: «Я пришел в Александринку еще в 1962 году. Славу этого театра составляли Николай Симонов, Николай Черкасов, Василий Меркурьев, Юрий Толубеев, Олег Борисов, Константин Адашевский и многие другие. Тогда в театре было пять-шесть гениальных артистов, были выдающиеся артисты – это следующий “слой”, потом шел “слой” – прекрасные артисты, потом – хорошие артисты. Но ушел из жизни наш руководитель Леонид Сергеевич Вивьен и…Не надо было Игорю Горбачеву занимать его кресло. Гениальный русский актер, но не умел он руководить. Все, что ему предлагали, он брал. Соглашался со всем, что говорили. Репертуар стал чрезмерно политизирован… Такие страдания у артистов начались! Все же понимали, что происходит: в чем ты “варишься”, где ты находишься, что говорят о тебе театральные критики. На нас обрушился такой шквал, ногами, можно сказать, били театр. А это очень больно, надо признаться. Приход в театр Фокина изменил ситуацию. Это невозможно рассказать, как и почему это произошло. Да это и не важно. И не надо это объяснять. Надо чувствовать, что ты в другом пространстве сейчас, что ты знаешь, что ты делаешь, знаешь, зачем взята эта пьеса сегодня».

Заново покорять Казань в начале нового века александринцы решили проверенными временем гоголевскими пьесами, по-видимому, лучшими в их репертуаре.

Первые два вечера давали «Ревизора». Впервые сыгранная на сцене Александринского театра в 1836 году, эта пьеса Николая Васильевича остается актуальной на протяжении вот уже ста восьмидесяти лет. Нынешняя постановка – десятая александринская версия анекдотической истории, случившейся в уездном городе, от коего «три года скачи, ни до какого государства не доедешь». В ней от традиционного гоголевского повествования остался разве что внешний каркас. Даже текст, который произносят актеры – не вполне канонический: Валерий Фокин обратился к редакции, созданной специально для ставшей уже легендарной постановки Всеволода Мейерхольда 1926 года. Рваная, выстроенная как монтаж эпизодов, доведенная до абсурда и иррациональности драматургическая ткань спектакля шокирует зрителя, пришедшего на «классического Гоголя».

С первой сцены становится очевидным, что в этом самом уездном городе один здравомыслящий человек – городничий (С. Паршин), да и тот оказался одурачен. Все остальные, мягко говоря, странноваты в своих мыслях, словах и поступках. Странноваты и взаимоотношения Хлестакова (Д. Лысенков) со своим слугой Осипом (А. Фролов) – они словно повязаны между собой чем-то криминальным, оттого одновременно и боятся властей города, и пугают их своими приблатненными приемчиками. А чего стоят сцены Хлестакова с Анной Андреевной (С. Смирнова) и Марьей Антоновной (Е. Зимина), выстроенные как прелюдия к изнасилованию “хулиганом” сексуально озабоченных “барышень”: он не стесняется ничьего присутствия, заворачивая им подолы и хватая за привлекательные женские выпуклости. Быть может, ключ к пониманию всего этого действа в заключительных словах городничего: «Вижу какие-то свиные рыла вместо лиц, а больше ничего»?

Эту по-мейерхольдовски злую карикатуру на мир гоголевских персонажей не спасает даже блистательная игра актеров. Впрочем, и это не новость в истории театра: о диктатуре режиссеров да авторов пьес сокрушался еще сам Гоголь. Так и слышится голос Николая Васильевича: «Положение русских актеров жалко. Перед ними трепещет и кипит свежее народонаселение, а им дают лица, которых они и в глаза не видали. Что им делать с этими странными героями, которые ни французы, ни немцы, но какие-то взбалмошные люди, не имеющие решительно никакой определенной страсти и резкой физиономии? Где выказаться? На чем развиться таланту?» И в развитие темы вспоминается недавнее интервью одного из талантливейших актеров современной Александринки Дмитрия Лысенкова: «Хотя театр – это, безусловно, добровольная диктатура. Но, по крайней мере, Георгий Александрович Товстоногов, так называвший театр, больше разговаривал с артистами, занимался разбором. Фокин же ничего не объясняет: делай, и все! Разговор у нас обычно такой: “Дима! Либо ты делаешь, либо уходишь”. Особенный жанр диалога».


Правда, журналистам Валерию Владимировичу все же пришлось объяснить свой замысел: «Это очень важная пьеса для нашего театра, а для России – так просто государственная пьеса. Когда мы ее ставили, мы вносили оттенок, может быть, не прямого, но некоего политического акцента. Через Хлестакова, который непонятно, кто такой: полубандит, полудепутат, – вообще не ясно, что за человек такой. Фантом. Мейерхольд не случайно говорил, что можно “Ревизора” каждые десять лет ставить».

Не пропустил ли возможность переставить эту пьесу Фокин? Ведь со времени ее премьеры прошло пятнадцать лет, если, конечно, не брать во внимание, что увиденное казанцами – третья редакция фокинской версии.

«– Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет ревизор.

– Как ревизор?

– Как ревизор?

– Ревизор из Петербурга, с секретным предписаньем. Смотрите, по своей части я кое-какие распоряженья сделал, советую и вам. Особенно вам, Артемий Филиппович! Без сомнения, проезжающий чиновник захочет прежде всего осмотреть подведомственные вам богоугодные заведения – и потому вы сделайте так, чтобы все было прилично…»

То, что у Гоголя начинает пьесу, для этого спектакля завершение. Как обещание новой версии. Или все той же, идущей нон-стоп в нашей многострадальной России?


Но два следующих вечера были отданы гоголевской «Женитьбе».

Ее сверхидею Валерий Владимирович раскрывал так: «Это спектакль про одиночество. Диван для Подколесина – это маленький кусок его жизни, его независимости. Это его мир, его маленькая однокомнатная квартирка. И он защищает его от посягательств. С одной стороны, Подколесин хочет быть коммуникабельным, завести аккаунт в фейсбуке, а с другой, боится разрушить привычное».

Сгущение символов и метафор, рожденных, как говорится, «от ума», как и гипертрофирование создаваемых на сцене образов присуще и этому спектаклю Фокина, вызвавшему немало нареканий со стороны и зрителей, и театральных критиков за девять лет своего существования. Опять же на одного здравомыслящего Подколесина (А. Матюков) приходится дюжина шаржированных слабоумцев: вечно пьяный слуга Степан (А. Фролов), перманентно тянущаяся к рюмке сваха (Е. Немзер), сексуально озабоченная Агафья Тихоновна (Ю. Марченко), вьющийся мелким бесом Кочкарев (Д. Лысенков), придурковатая Дуняша (А. Шидловская), бессловесный пигмей Пантелеев (П. Ковалев) и многие другие персонажи разыгрываемого действа.

Да и галерея женихов – ни дать, ни взять живой паноптикум. Слово это, замечу в скобках, чаще употребляется, когда говорят о сборище уродов, но ведь в первоначальном своем значении в переводе с греческого языка означает «пространство, в котором видно все». Так вот, в фокинском пространстве уместно именно это, первоначальное значение. Каждый из претендентов на руку и сердце Агафьи Тихоновны обладает своим представлением об идеальном мире: для Яичницы (С. Мардарь) это материальное благополучие, для Анучкина (В. Шуралев) – интеллектуальное, чтоб невеста по-французски изъясняться умела, для Жевакина (Н. Барсуков), ставшим по прихоти режиссера безногим инвалидом, – наличие женской плоти… Три дороги, три пути к обретению личного счастья.

Агафья Тихоновна стоит на распутье. В исполнении Юлии Марченко она не особенно утруждает себя выбором. И даже знаменитый гоголевский текст – «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича – я бы тогда тотчас же решилась. А теперь поди подумай!» – не убеждает зрителя в ее умственных упражнениях. Не способна эта девица к раздумьям, как ни крути.

А женихи, не понимая этого, все крутят и крутят – то «ласточки», то «тройные тулупы». Именно так: в дом-то их по режиссерскому замыслу не впустили, все приходится делать на катке, в буквальном смысле встав на скользкий путь.


Кочкарев Дмитрия Лысенкова – инфернален. Не случайно же в его репликах постоянно поминается черт. Да и сам он с бесовскими ужимками скачет по сцене, пытаясь женить друга из вредности: сам в семейной жизни мучается, так и Подколесин пусть вкусит сию горькую чашу. На нем – на кочкаревском азарте – держится весь этот сюрреалистический мир, из которого все-таки удается вырваться Подколесину.

Или все-таки его настигнет бесовщина?

Фокин не дает прямого ответа на этот вопрос. Он вообще мастер незавершенных сюжетных линий и диалогов. Следуя за столь любимым им Мейерхольдом, он размывает границы реальности, бреда и театральной игры.

И несмотря на то, что Подколесин, сказавши: «Господи, благослови!», возвращается через окно в подконтрольный ему диванный мир, в то же окно, следом за ним, лезут и Агафья Тихоновна, и ее тетка Арина Пантелеймоновна (С. Шейченко), и дворовая девка Дуняшка, и Кочкарев. Они-то знают, где можно настигнуть беглеца… И оттого становится грустно, что нет спасения от вездесущего мира, где опять же «свиные рыла вместо лиц».

Как признался Валерий Владимирович, «театр умеет притворяться живым. Приходят зрители, приносят цветы, заполняются залы, театральные критики пишут приличные рецензии. Но ведь сразу же чувствуешь: живой театр или при смерти. Поскольку нашему театру уже двести шестьдесят лет, то в его истории не единожды бывали периоды кризисов. И даже четыре “Золотых маски”, полученных нами, ничего не означают и не гарантируют. Все может случится с нами в любой момент. Главное, помнить об этом. И упорно работать над собой».

Казанские зрители довольно тепло приняли спектакли Александринки. Переаншлагов, конечно, не было, но аплодисменты – замечу, вполне заслуженные – блистательные артисты петербургского театра получили сполна. И гастроли эти едва ли забудутся теми, кто побывал на представлениях.


Зиновий Бельцев

Фотографии: Михаил Захаров, пресс-служба ТГАТ им.Г.Камала
Комментарии
Комментарий не более 500 символов.
Введите цифры с картинки
Все новости
Loading...